Винг
Шрифт:
Алан, влезая в роскошный халат, хихикнул:
— Басурмане-то, турки, басурмане, а какую хорошую штуку придумали. Я как в волшебном источнике фей искупался…
В комнатах друзей ждала новая богатая европейская одежда. Прежнюю Бенони отправил почистить и починить. Когда они, облачившись, встретились у Эдварда, Алан, обычно не склонный к комплиментам, заявил, что сакс самый красивый оруженосец среди крестоносцев, что ему не стоит сегодня выходить на улицу, опасаясь сорок, и что король Дик, о равнодушии которого к прекрасному полу ходили упорные слухи, наверняка даст ему рыцарство, такому пригожему, без всяких подвигов. Зубоскальство гэла прервал брадобрей, посягнувший на его рыжую щетину.
Эдвард, оставшись один, поглядел на себя в серебряное зеркало, висевшее на стене,
И невольно сравнил комфорт, что его сейчас окружал, и суровый, скорее даже скудный, полувоенный быт, к которому привык с детства.
Он, конечно, видывал и богатые замки в Англии и Аквитании, но там деньги в основном использовались для создания стратегической мощи, либо лежали под спудом у скупцов. А здесь: удобства, чистота, прохладный свежий воздух в жару. А здесь: красивые, приятные на взгляд и на ощупь диван и кресла, разные мелочи, облегчающие жизнь, вплоть до проточной воды в благоухающем нужнике.
Сакс прикинул: все это стоило огромных денег. Да, при штурме Акры солдаты грабили при нем купеческие дома с подобными удобствами, рубили и жгли изящную мебель, рвали дорогие ткани на портянки, но одно дело врываться в дом захватчиком, другое — входить желанным гостем. И, поняв, как умно здесь золото служит человеку, Эдвард немного по-иному стал относиться к людям, еще вчера презираемым просто за национальность.
Приглашение на обед застало его еще во власти воспоминаний и размышлений, с ними молодой оруженосец и вошел в трапезную, где собрались вся семья Иегуды бен Элиазида.
И тут былое и думы сразу вышибло из головы сквайра — подойдя, Ноэми склонилась перед ним в изящном реверансе. В ответ он судорожно дернул головой, будто конь, ужаленный оводом. Плавным движением руки девушка пригласила Эдварда за стол, но он замер и молчал, словно проглотив язык. В голове аж звенело от усилий найти нужные слова при полном отсутствии мыслей. Сколько бы еще продлился этот столбняк, один Бог знает… Ноэми с растерянной улыбкой обернулась к родным, но тут подоспевший сзади из коридора Алан выручил великого молчальника, ткнув кулаком под ребра, и обойдя его, заслонил собой. Пока гэл раскланивался и расшаркивался, демонстрируя в вежливой улыбке все свои крепкие, неровные зубы, юноша вспомнил минимум слов, чтобы поздороваться.
Пока друзья шли к столу, Алан шепотом отквалифицировал светскость сакса одним емким словом:
— Пентюх!
Этот комплимент окончательно привел Эдварда в состояние, пригодное к застольному употреблению в качестве собеседника.
Обед прошел непринужденно. Единственный раз Алан мгновенно заморозил улыбки, публично и, по обыкновению, громогласно признавшись в пылкой любви к милой свинине.
Положение спас мудрый Тигран, объяснив запреты в питании разных народов условиями жизни. Своих поросят у семитских кочевых племен, по его словам, никогда не водилось. Где бы они их держали, где брали в пустыне корм для них? А свинина стала запретной после того, как евшие ее при захвате чужих городов воины были поражены болезнями, передающимися через плохо прожаренное мясо. Еврейская кухня в результате таких случаев стала очень осторожной, как в выборе продуктов питания, так и в их приготовлении. Мудрые жрецы древнего времени отразили это в священном Писании в ряде запретов на пищу. Старика выслушали с интересом, и инцидент был, таким образом, исчерпан.
Эдварда Ноэми усадила рядом с собой, ухаживала за ним на протяжении всего обеда, следя, чтобы его тарелка и кубок не пустели. О себе поведала, что недавно приехала из той части Испании, где правят мавры, из Гранады. Мать ее умерла рано, отец в Ноэми души не чаял, под влиянием старого друга Тиграна предоставляя волю гораздо более полную, чем принято обычно для женщин их веры. Исповедуя, по видимости, магометанство, как требовали власти, в душе остался он верен иудейству. Желая,
Управлять таким капиталом женщина, конечно, не могла, и Ноэми передала обязанности по нему дяде Иегуде. Сердечных привязанностей, как понял Эдвард, прекрасная еврейка, достигнув восемнадцатилетия, не обрела. Свобода ее здесь, в Триполи, стала еще полней. Девушка ездила верхом, гуляла, где хотела, купалась, и остановить ее было некому. Мрачные старинные обычаи и предрассудки древней веры, диктовавшие женщинам замкнутость, покорность и ограниченность интересов, характерные для гетто, Ноэми, выросшую в просвещенной атмосфере блестящей мусульманской Гранады, привыкшей проводить досуг в волшебных садах Альгамбры, будто и не касались, и дядя, здесь, рядом с войной, постоянно пребывавший в тревоге о безопасности племянницы, смог заставить ее лишь пообещать не выезжать из города без двух телохранителей. Будь она его родной дочерью, старик, может, и нашел бы эффективные методы вразумления своевольной, но Ноэми в любой момент могла взбрыкнуть и уехать на родину, и управление богатством вместе с ней, а этого нагид Иегуда, финансист до мозга костей, допустить не мог. Оставался один выход — срочно муж для непокорной, муж, понимающий пользу объединения капиталов в одних, естественно, Иегудиных, руках.
При всем при этом дядя, по ее словам, абсолютно честный человек и не способен присвоить хотя бы фартинг. Кузен Бенони — отличный малый, но давно женат, и девушка украдкой показала саксу на несколько носатую и усатую массивную супругу кузена на другом конце стола. Женихов же, соответствующих ее представлениям о любви, местного рэбэ о религии и дядиным о выгоде, в Триполи не густо, а точнее — и совсем нет. Поведав все это Эдварду, Ноэми откровенно расхохоталась.
Эдвард не страдал отсутствием аппетита, прилежно ел и пил все, что рекомендовала из традиционных национальных блюд прелестная соседка, слушал ее рассказы, а сам не сводил с нее очарованных глаз. Как она была прекрасна! Тени ресниц трепетали на щеках цвета слоновой кости, окрашенной будто первыми лучами утренней зари. Губы, в меру полные и безупречно очерченные, казалось, не способны сложиться в капризную или злобную гримасу. Ровная дуга белоснежных, как ягнята в "Песне песней" царя Соломона, зубов делала смех девушки неотразимым. Юноша любовался этой чистой красотой, не думая о том, что она ему недоступна, что она еврейка, а он христианин.
Подали десерт. Наряду с домашними цимесами, присутствовали и разнообразные липкие турецкие сладости. Британцам не удалось перепробовать их все, места в желудках не осталось. Последний тост Алана за мир в этом гостеприимном доме завершил обед.
Тигран извинился перед Ноэми, что похищает собеседника, и пригласил друзей в кабинет хозяина дома. Лишь только все четверо уселись в кресла, армянин начал:
— Эдвард! Я знаю: тебя одним махом не переделать. Только жизнь может заставить воина изменить точку зрения на войну. Пока твои идеалы доблести и благородства исключительно на поле брани. Со временем ты поймешь, как заблуждался, это неизбежно как завтрашний день при твоем характере! Да вот только не оказалось бы поздно…
— Ты пришел мне на помощь, мальчик, в ситуации, когда девяносто девять из сотни проехали бы мимо из страха или равнодушия. Не остановился бы и один из тысячи! А твое сердце отозвалось на мой призыв. Даже доблестный Алан, так лихо выбивший из седла мерзавца, вряд ли бы сам первый его затронул. Без обиды! Я прав?
— Прав, прав! Я очерствел в войнах, а сердце Эдварда пока еще открыто для добра! — энергично согласился шотландец.
— Я не забываю ни плохого, ни хорошего и пока немногим могу быть вам полезен, но если проклятая старуха-война зацепит тебя или Алана, тогда дело за мной. — Старик порылся в складках одеяния. — Вот мой подарок. С его помощью вы сможете быстро меня вызвать, коли возникнет необходимость.