Виллет
Шрифт:
Мы вместе изменили положение так, чтобы девушке было поудобнее, и теперь она лежала неподвижно и стоически терпела боль.
– Какая легкая. Совсем как ребенок! – заметил Грэхем шепотом и спросил: – Сколько, по-вашему, ей лет, Люси?
– Никакой я не ребенок, а взрослая леди семнадцати лет, – со скромным достоинством заявила пострадавшая и тут же добавила: – Где папа? Скорее бы пришел, а то я начинаю нервничать.
Подъехал экипаж, и отец освободил Грэхема от ноши, но, передавая девушку с рук на руки, мужчины причинили ей боль, и она застонала.
– Прости, дорогая! – нежно произнес ее отец и повернулся к Грэхему: – Вы сказали, сэр, что имеете отношение
– Да, я доктор Бреттон из Террасы.
– Очень хорошо. Может, поедете в моем экипаже?
– У меня где-то здесь стоит свой. Сейчас найду его и последую за вами.
– Будьте добры, если не затруднит. Отель «Креси» на рю Креси.
Мы тронулись в путь, и всю дорогу доктор молчал. Происходящее казалось приключением.
Потратив некоторое время на поиски, к месту назначения мы прибыли минут через десять после новых знакомых, хотя экипаж ехал быстро. Отель отличался от местных и представлял собой отдельные корпуса, а не единое здание. Миновав ворота, проехав под огромной аркой и по закрытой аллее, мы оказались на застроенной по периметру площади и остановились.
Служащий указал на широкую красивую лестницу и остановились перед импозантной дверью с номером «два» на площадке второго этажа. Как объяснил Грэхем, весь первый этаж занимал какой-то prince Russe [217] . Слуга в дорогой ливрее, который вышел на звонок, проводил нас и поспешил объявить о нашем прибытии. В гостиной пылал камин, стены сверкали зеркалами. Перед огнем хлопотали две дамы, девушка полулежала в глубоком кресле, перед которым взволнованно ходил седой джентльмен.
217
Русский князь (фр.).
– Где Харриет? Пусть придет ко мне, – послышался слабый девичий голосок.
– Позовите же миссис Херст! – раздраженно приказал джентльмен впустившему нас слуге.
– Сожалею, сэр, но ее нет: юная леди отпустила ее до завтра.
– Да-да. Я вспомнила: она отпросилась проведать сестру, – вмешалась девушка. – Как жаль! Эти Манон и Луизон не понимают ни слова из того, что я говорю, и невольно причиняют боль.
Джентльмены обменялись рукопожатиями, и, пока они разговаривали, я подошла к креслу и помогла ослабевшей девушке.
К нам подошел доктор Джон и, внимательно осмотрев поврежденное плечо, сообщил, что справится самостоятельно, но приказал отнести пациентку в ее комнату, а мне шепнул:
– Идите вместе с ними, Люси, а то они слишком медленно соображают. Проследите за их действиями, чтобы не причинили леди боль. Нужно обращаться с ней очень осторожно.
Спальня представляла собой убранное голубыми шторами и легким муслиновым балдахином пространство. Кровать показалась мне сложенной из снега и тумана: безупречно белая, мягкая и пышная. Отстранив служанок, я раздела госпожу без их исполненной благих намерений, но неуклюжей помощи. Не сумев в достаточной степени сосредоточиться, я не обратила внимания на конкретные детали туалета, однако получила общее впечатление изящности, деликатности и абсолютной личной аккуратности. Впоследствии, вспоминая непосредственные впечатления, отметила резкую противоположность привычкам мисс Фэншо.
Девушка оказалась нежной, хрупкой, хотя и безупречно сложенной. Собрав ее пышные, мягкие, блестящие и ухоженные волосы, я увидела совсем юное, бледное, усталое и все же благородное личико: гладкий чистый лоб, четко очерченные, но не резкие, а тающие у висков брови. Глаза
Ее обращение с доктором Джоном поначалу вызывало улыбку: в целом она проявляла терпение и спокойствие, но все же пару раз резко заявила, что он причиняет боль и следует действовать аккуратнее. Ее огромные глаза смотрели на доктора скорее с недоумением ребенка. Не знаю, почувствовал ли Грэхем этот изучающий взгляд, но если да, то постарался не потревожить и не вспугнуть ответным вниманием. Полагаю, свою работу он исполнил чрезвычайно осторожно и бережно, постаравшись причинить как можно меньше боли. А когда закончил, пациентка признала это словами благодарности, произнесенными все с тем же прямым, серьезным, полным важности и глубокого смысла взглядом:
– Спасибо, доктор, и доброй ночи.
К счастью, травма оказалась неопасной. Отец девушки встретил заверение доктора с улыбкой, сразу вызвавшей симпатию: столько радости и благодарности в ней читалось. Глубокую признательность он выразил сдержанно: со скромностью, характерной для англичанина в обращении с человеком, который ему помог, но пока остался чужим, – и попросил доктора приехать на следующий день.
– Папа, – донесся голос с большой, скрытой пологом кровати. – Не забудь поблагодарить и леди. Она еще здесь?
Я с улыбкой раздвинула шторы и взглянула на нашу пациентку. Сейчас, когда девушке стало лучше, она выглядела очень хорошенькой, хотя и бледной, тонкое лицо, на первый взгляд показавшееся излишне гордым, заметно смягчилось.
– Искренне благодарю вас, леди, – обратился ко мне джентльмен. – Вы проявили необыкновенную доброту к моей девочке. Полагаю, вряд ли стоит говорить миссис Херст, кто ее заменил и выполнил всю работу: ей наверняка станет стыдно.
Итак, прощание состоялось в самом дружеском расположении духа. Гостеприимный хозяин предложил остаться на ужин, но, сославшись на поздний час, мы отказались и покинули отель «Креси».
Обратный путь пролегал мимо театра. Здание было погружено во мрак и тишину. Шумная, обезумевшая толпа рассеялась, от огня не осталось и следа. На следующее утро в газетах сообщалось, что причиной возгорания стала случайно попавшая на чей-то неосторожно оставленный шарф, искра. Пожар был немедленно потушен, так что ущерб оказался незначительным.
Глава XXIV
Месье Бассомпьер
Те, кто живет в уединении, чьи дни проходят в замкнутом пространстве пансионатов, школ или других закрытых учреждений, часто внезапно и надолго выпадают из памяти друзей, обитающих в свободном мире. Необъяснимым образом после периода необычно частого общения – скопления мелких, но волнующих обстоятельств, последствием которых могло бы стать душевное сближение, – внезапно наступает пауза, бессловесная тишина, долгий период забвения. Затянувшееся молчание никогда не прерывается краткими встречами, оставаясь целостным и необъяснимым. Еще недавно бывшая регулярной переписка замирает. Частые визиты становятся все реже и, наконец, прекращаются. Книги, газеты, приглашения перестают поступать.