Виллет
Шрифт:
– Вы были единственной гостьей?
– Единственной гостьей? Да. Правда, еще была мисси, моя кузина: избалованное, изнеженное создание.
– У месье Бассомпьера есть дочь?
– Да, да. Хватит мучить вопросами. О боже! До чего же я устала!
Она зевнула, бесцеремонно плюхнулась на мою постель и добавила:
– Несколько недель назад мадемуазель едва не раздавили во время паники в театре, когда начался пожар.
– А, понимаю. Должно быть, они живут в большом отеле на рю Креси?
– Верно. Откуда вам известно?
– Была там.
– О, неужели? Подумать только! В последнее время, смотрю, куда только не ездите. Полагаю, вас возила матушка Бреттон. Они с эскулапом постоянно бывают у Бассомпьера. Кажется,
– «Все»? Но ведь вы сказали, что были единственной гостьей!
– Правда? Значит, просто забыла о старухе и ее дорогом мальчике.
– Доктор и миссис Бреттон гостили сегодня у месье Бассомпьера?
– Ну, да, собственными персонами. А мисси изображала хозяйку. Что за самовлюбленная кукла!
Мрачная и апатичная, мисс Фэншо постепенно раскрывала причину своего подавленного состояния, которая заключалась в резком сокращении количества воскуренного фимиама, отвлечении или полном отсутствии внимания, исчезновении прежнего поклонения. Кокетство потерпело поражение, тщеславие понесло урон. Она лежала на моей кровати, вне себя от досады и раздражения.
– Надеюсь, мисс Бассомпьер полностью выздоровела? – осведомилась я.
– Здорова, как мы с вами: сомневаться не приходится, – но жеманница не устает притворяться больной, чтобы привлечь к себе внимание. Вы бы видели, как старый вдовец укладывает дочку на диван, а наш доктор хлопочет над ней: мол, нельзя то, утомительно это – и все в том же роде. Фу! Отвратительное зрелище!
– Уверена: все предстало бы в ином свете, будь на месте мисс Бассомпьер вы.
– Еще чего! Ненавижу сына Джона!
– «Сын Джон»? Почему вы так называете Грэхема? Матушка доктора Бреттона никогда не обращается к нему так.
– В таком случае ей придется: он самый настоящий Джон – наполовину клоун, наполовину медведь.
– Говоря так, вы грешите против истины, а поскольку терпение мое окончательно иссякло, я категорически требую, чтобы вы немедленно встали с кровати и покинули комнату.
– О, сколько страсти! Сейчас лицо ваше пылает как мак! Интересно, что делает вас такой вспыльчивой a l’endroit du gros Jean? [219] Джон Андерсон, мой Джо, Джон! Ах, до чего изящное имя!
219
По отношению к большому Жану? (фр.)
Дрожа от гнева и понимая, что попытаться его выплеснуть так же глупо, как вступить в борьбу с невесомым пером или легкокрылой бабочкой, я задула свечу, заперла бюро и сама покинула мисс Фэншо, поскольку она не пожелала тронуться с места. Даже некрепкий эль порой становится невыносимо кислым.
Настало утро четверга – дня, вторая половина которого объявлялась свободной. После завтрака я удалилась в первый класс. Приближался жуткий почтовый час, и я ждала его, как провидец ждет своего призрака. Понимая, что сегодня письмо еще менее вероятно, чем обычно, я надеялась на чудо и упорно ждала. С каждой минутой беспокойство и страх становились острее. В этот день дул зимний восточный ветер, а с некоторых пор я вступила в печальную дружбу с ветрами и их переменой – такой неведомой, такой непостижимой для здоровых натур. Северный и восточный ветры оказывали на меня жестокое влияние: обостряли любую боль и углубляли печаль. Южный ветер успокаивал, а западный даже вселял бодрость – конечно, если оба не приносили на своих крыльях тяжелые грозовые облака, под весом и теплом которых умирала любая энергия.
Помню, как, несмотря
Подойдя ближе и склонившись в трепетной, но почти определенной надежде увидеть знакомый почерк, я обнаружила доселе неизвестный автограф – легкую женственную руку вместо твердой и мужественной. Решив, что судьба обошлась со мной слишком неласково, я посетовала вслух:
– Как это жестоко, – но все-таки преодолела душевную боль.
Жизнь есть жизнь, несмотря на мучительные моменты. Глаза, уши и способность ими пользоваться остаются с нами даже тогда, когда исчезают приятные картины и утешительные звуки.
Узнав наконец почерк, я развернула листок и поняла, что письмо написано вчера в Террасе.
«Дорогая Люси! Хочу спросить: чем ты занималась последние два месяца? Впрочем, не сомневаюсь, что не испытаешь ни малейшей трудности в отчете о собственных делах. Осмелюсь предположить, что была так же занята и так же счастлива, как мы в Террасе. Что касается Грэхема, то его профессиональная популярность возрастает с каждым днем: доктора Бреттона так часто приглашают для консультаций и вызывают для неотложной помощи, что опасаюсь, как бы он не поддался тщеславию. Как и подобает хорошей матери, стараюсь почаще спускать сына с небес на землю. Сама знаешь, что лести от меня он не слышит. И все же, Люси, должна признаться, что Джон Грэхем остается славным парнем: при взгляде на него материнское сердце радуется. Несмотря на то что весь день носится по городу, становится свидетелем множества всяческих настроений и капризов, а порой даже причиной жестоких страданий, по вечерам он возвращается домой в таком добром расположении духа, что я словно живу в другом полушарии: темными январскими вечерами в моем доме наступает день, когда на остальных людей опускается ночь.
Тем не менее мальчик постоянно нуждается в наблюдении, опеке и наставлении, так что я исправно этим занимаюсь, однако характер сына настолько гибок, что основательно расстроить или рассердить его невозможно. Стоит подумать, что наконец-то удалось его обидеть, как он обращается ко мне с какой-нибудь шуткой. Однако ты прекрасно знаешь и самого доктора Бреттона, и особенности его натуры, так что, превращая сына в основного героя письма, я поступаю как глупая старуха.
Что касается меня, то приезд из Бреттона давнего агента заставил с головой погрузиться в дела. Мечтаю вернуть сыну хотя бы часть оставленного отцом наследства. Он презрительно смеется над моими хлопотами; уверяет, что способен прекрасно обеспечить нас обоих, спрашивает, чего мне не хватает, намекает на небесно-голубой тюрбан; обвиняет в стремлении носить бриллианты, держать ливрейных слуг, иметь собственный отель и устанавливать моду среди обосновавшихся в Виллете англичан.