Виллет

Бронте Шарлотта

Вечером накануне дня экзаменов я гуляла в саду подобно остальным учительницам и пансионеркам. Месье Поль Эммануэль нашел меня в запретной аллее. Изо рта торчала сигара; пальто – наиболее характерное одеяние неопределенного фасона – свисало мрачно и угрожающе; кисточка на феске сурово затеняла левый висок; черные бакенбарды топорщились, как у сердитого кота; фиалкового цвета глаза метали гневные молнии. Преграждая путь, он неожиданно заговорил:

– Ainsi, vous allez troner comme une reine: demain – troner a mes cotes? Sans doute vous savourez d’avance les delices de l’autorite. Je crois voir en je ne sais quoi de rayonnante, petit ambitieuse! [152]

152

Итак, собираетесь завтра властвовать, как королева,

вместо меня? Несомненно, заранее предвкушаете восторг господства. Иначе непонятно, с какой стати так сияете, маленькая карьеристка! (фр.)

Правда, однако, заключалась в том, что он глубоко заблуждался. Я не могла оценивать восхищение или просто одобрительное мнение завтрашней аудитории так же, как он. Если бы эта аудитория насчитывала столько же подруг и знакомых, как у него, возможно, было бы иначе. Говорю о том, как складывались обстоятельства. В моих глазах школьный триумф обладал лишь холодным блеском. Никогда не понимала, как мог месье Поль находить в нем сердечное тепло и уютное сияние камина. Пожалуй, он переоценивал успех учениц, в то время как я недооценивала. Однако, как и у него, у меня имелись свои фантазии. Например, очень нравилось наблюдать за месье Полем в минуты ревности. Натура его мгновенно оживала, а дух воспламенялся. Обычно серое лицо озарялось таинственным светом, а фиалковые глаза ярко вспыхивали (он говорил, что сочетание черных волос с голубыми глазами une de ses beautes [153] . Гнев его обладал притягательностью, поскольку мог быть простодушным, искренним, совершенно неразумным, но никогда – лицемерным. Я не произнесла ни слова возражения против того самодовольства, в котором он меня обвинил, а лишь спросила, когда состоится экзамен по английскому языку – в начале или в конце дня.

153

Особенно красиво (фр.).

– Пока не решил, назначить ли его на утро, когда многие еще не успеют приехать и ваше честолюбие не получит удовлетворения в виде многочисленной публики, или же на вечер, когда все устанут и вам достанется лишь вялое, утомленное внимание.

– Que vous etes dur, Monsieur! [154] – притворившись обиженной, воскликнула я.

– С вами приходится быть суровым. Вы относитесь к тем существам, которых необходимо угнетать. Я знаю вас! Знаю! Другие обитатели этого дома видят, как вы тихо проходите мимо, и думают, что промелькнула бесцветная тень. Я же однажды изучил ваше лицо, и этого достаточно.

154

Как вы суровы, месье! (фр.)

– Считаете, что хорошо меня понимаете?

Не ответив на вопрос прямо, он продолжил:

– Разве успех в водевиле не доставил вам радости? Внимательно наблюдая, я заметил страстное стремление к триумфу. Какой огонь сверкал в глазах! Не свет, но пламя! Je me tiens pour averti [155] .

– Какое бы чувство ни испытывала я тогда, месье – простите, если скажу, что вы чрезвычайно преувеличиваете его качество и количество, – оно было совершенно абстрактным. Водевиль меня не вдохновлял. Роль вызывала отвращение. Публика в зале не внушала ни капли симпатии. Несомненно, собрались хорошие люди, но разве я с ними знакома? Разве они что-то для меня значат? Могу ли желать снова предстать перед ними завтра? Станет ли экзамен не просто очередным обременительным служебным заданием?

155

Я принял к сведению (фр.).

– Желаете, чтобы я избавил вас от него?

– Всем сердцем, если не боитесь провала.

– Провал неизбежен. Знаю по-английски три фразы и несколько слов: «песня, звезды» и что-то еще в том же духе. Est-ce bien dit? [156] Считаю, что будет лучше вообще все отменить: не проводить экзамен. Что скажете?

– Если мадам согласится, то я готова.

– Искренне?

– Вполне.

Некоторое время месье Эммануэль молча курил, а потом резко обернулся и торжественно потребовал:

156

Хорошее

произношение? (фр.)

– Donnez-moi la main [157] .

Злоба и ревность мгновенно испарились, сменившись душевной щедростью.

– Пойдемте. Не будем соперничать, будем дружить. Экзамен состоится, но я выберу удобный момент. Вместо того чтобы раздражать и мешать, как планировал еще десять минут назад, поскольку с детства завистлив и мстителен, от души помогу. В конце концов, вы одиноки в чужой стране, должны зарабатывать на хлеб и пробиваться в жизни. Известность пойдет на пользу. Станем друзьями. Согласны?

157

Дайте руку (фр.).

– Всем сердцем, месье. Рада обрести друга. Для меня это важнее триумфа.

– Бедняжка, – заключил профессор и, не попрощавшись, удалился.

Экзамен прошел успешно. Месье Поль Эммануэль сдержал слово и постарался мне помочь. На следующий день состоялось вручение наград, и на этом учебный год закончился. Ученицы разъехались по домам. Начались долгие каникулы.

О, эти каникулы! Забуду ли я их когда-нибудь? Думаю, нет. В первый же день мадам Бек отправилась к детям, на морское побережье. Трех остальных учительниц приютили то ли родственники, то ли друзья. Все профессора покинули город: кто-то уехал в Париж, кто-то в Бу-Марин. Месье Поль Эммануэль предпринял паломничество в Рим. Школа практически опустела, если не считать нас троих: меня, поварихи Готон и несчастной слабоумной ученицы из дальней провинции, которой мачеха запретила возвращаться домой.

Сердце почти умерло в груди, отчаянная тоска терзала его струны. Как долго тянулись сентябрьские дни! Какими серыми, безжизненными казались! Каким огромным и пустым выглядел особняк! Каким мрачным и покинутым стал сад, пыльный после ушедшего городского лета! В самом начале бесконечных восьми недель я не знала, как доживу до конца. Настроение и прежде медленно, но неуклонно ухудшалось, а сейчас, с исчезновением работы, стремительно покатилось в пропасть. Мысли о будущем не рождали светлых надежд; грядущая пустота не дарила утешения, не давала обещаний, не побуждала терпеть нынешнее зло ради будущего добра. Часто угнетало печальное безразличие к существованию, горькое смирение, печальное согласие рано покинуть земную обитель. Увы! Получив досуг и возможность взглянуть на жизнь так, как жизнь должна была мной восприниматься, я увидела лишь безнадежную пустыню: бледный песок без зеленых полей, без пальм, даже без колодца. Те надежды, которые дороги юности, поддерживают волю и ведут вперед, были мне неведомы. Я даже не умела о них думать. Если порой мысль о будущем робко стучалась в сердце, дверь немедленно захлопывалась и запиралась на тяжелый засов. А когда отвергнутая мечта униженно отворачивалась, к глазам подступали горькие слезы. И все же я не осмеливалась впустить непрошеных гостей, смертельно опасаясь греха и слабости самонадеянности.

Знаю, что религиозный читатель выступит с длинной проповедью о том, что я написала. То же самое сделают моралист и суровый мудрец. Стоик нахмурится, циник презрительно усмехнется, а эпикуреец рассмеется. Что же, на то ваша воля. Принимаю и проповедь, и усмешку, и даже циничный хохот. Возможно, все вы правы, но не исключено также и то, что, оказавшись на моем месте, повторили бы мою ошибку. Первый месяц каникул действительно стал черным и тяжелым.

Слабоумная девочка не выглядела несчастной. Я старалась хорошо ее кормить и держать в тепле. Она не просила ничего, кроме еды и солнца, а когда солнца не было, то огня. Слабое здоровье и угнетенные умственные способности нуждались в покое: мозг, глаза, уши, сердце дремали в довольстве. Проснуться для работы они не могли, а потому апатия служила им раем.

В первые три недели каникул стояла ясная, сухая, жаркая погода, а четвертая и пятая недели принесли ливни и грозы. Не знаю, почему изменения в атмосфере дурно на меня подействовали, почему страшные грозы и бесконечные дожди ввергли в паралич еще более жестокий, чем тот, который владел организмом в спокойную погоду, однако так было, и нервная система с трудом выдерживала одинокие дни и ночи в огромном пустом доме. Как истово я молилась, обращаясь к Небесам за помощью и утешением! С какой смертельной силой душило меня убеждение, что судьба останется вечным, непримиримым врагом! В душе я никогда не просила у Бога ни милости, ни справедливости. Считала, что согласно Его великому плану кто-то должен всю жизнь глубоко страдать, и трепетала в уверенности, что принадлежу к числу этих вечных страдальцев.