Виллет
Шрифт:
Тысяча возражений потоком устремилась в мое сознание. Чужой язык, ограниченное время, появление на публике… Природные склонности в ужасе отшатнулись. Способности засомневались. Самолюбие («низменное качество») вздрогнуло. «Нет, нет, нет», – решительно отказались эти свойства моей натуры, но, взглянув на месье Поля и заметив в раздраженных, сердитых, угрожающих и проницательных глазах нечто вроде мольбы, я тихо пробормотала:
– Oui [126] .
На миг каменное лицо умиротворенно смягчилось, однако месье Поль Эммануэль тут же мобилизовался и продолжил:
126
Да (фр.).
– Vite a l’ouvrage! [127] Вот книга, вот ваша роль. Читайте!
И я начала читать. Он не хвалил, а на некоторых фразах хмурился и даже топал, но все же показывал, как
127
Быстро за работу! (фр.)
Я старалась изо всех сил, но, похоже, напрасно: это лишь провоцировало гнев месье Поля, и он едва не дымился. Вложив в работу всю душу, я стремилась превзойти себя. Полагаю, добрые намерения вызвали уважение: он даже притворился, что почти доволен.
– Ca ira! [128] – воскликнул наставник бодро, а поскольку из сада донеслись голоса, а среди деревьев замелькали белые платья, добавил: – Вам надо скрыться. Чтобы выучить это, необходимо сосредоточиться. Пойдемте со мной.
128
Пойдет! (фр.)
Ни времени, ни сил задуматься не было, и в тот же миг я обнаружила, что стремительно, словно ураган, возношусь наверх – через две… нет, через три ступеньки, ибо этот огненный человечек инстинктивно знал все пути. Оказавшись в просторной пустой мансарде, я услышала, как закрывается дверь и поворачивается торчавший в замке ключ, который месье Поль потом положил в карман.
Мансарда представляла собой отвратительное место. Полагаю, месье Поль Эммануэль не догадывался насколько, иначе не запер бы меня там столь бесцеремонно. Сейчас, летом, здесь было жарко, как в Африке, а зимой холодно, как в Гренландии. Повсюду валялись какие-то коробки и ненужные вещи. На некрашеной стене висели старые платья, а с потолка спускалась паутина. Все знали, что здесь живут крысы, а также черные и рыжие тараканы. Да что тараканы! Поговаривали, что однажды здесь даже видели призрак монахини! Дальний конец чердака тонул в полутьме, и, словно для большей таинственности, его закрывала грубая штора, за которой пряталась мрачная толпа зимних пальто. Каждое одеяние свисало со своего крючка и напоминало висельника. Говорили, что за этой шторой, среди пальто, и появлялась монахиня. В это я не верила, а потому не боялась, зато увидела жирную черную крысу с длинным хвостом, нахально выглянувшую из грязного угла. К тому же по полу действительно сновали черные тараканы, и это обстоятельство расстроило меня больше, чем было бы разумно признать, как, впрочем, пыль, мусор и удушающая жара. Последнее неудобство скоро стало бы невыносимым, если бы не удалось открыть и подпереть палкой световой люк в крыше, впустив немного воздуха. Под это отверстие я подтащила большой пустой сундук, на него взгромоздила ящик поменьше, вытерла пыль с того и с другого и, тщательно подобрав подол платья (как, должно быть, помнит читатель, совершенно нового), взошла на импровизированный трон. Усевшись поудобнее, я принялась за осуществление поставленной задачи, ни на миг не ослабляя бдительности в отношении черных и рыжих тараканов, которых смертельно боялась (думаю, даже больше, чем крыс).
Поначалу сложилось впечатление, что сгоряча я взялась за роль, которую невозможно исполнить, поэтому решила сделать все, что от меня зависит, и приготовиться к провалу, однако вскоре стало ясно, что одна роль в такой короткой пьесе вполне способна уместиться в памяти за несколько часов. Я учила и учила – сначала шепотом, потом вслух, – а за неимением публики как таковой исполняла роль перед мерзкими обитателями чердака. Пропитавшись пустотой, фривольностью и фальшью своего персонажа, с презрением отомстила ему, сделав до крайности глупым и нелепым.
В творческом порыве время пролетело незаметно. День уже клонился к вечеру. С самого утра я ничего не ела, а потому ощутила острый голод. Мысли сосредоточились на полднике, который в эти минуты проходил в саду. (В вестибюле довелось увидеть целую корзину маленьких пирожных с кремом – моего любимого лакомства.) Сейчас пирожное оказалось бы весьма кстати. Чем определеннее становилось стремление к еде, вообще и десерту в частности, тем обиднее было думать, что приходится проводить праздничный день в тюрьме, к тому же голодной. Хотя мансарда находилась вдалеке от входной двери и вестибюля, даже сюда доносились звуки внешнего мира: непрерывное треньканье звонка и неумолчный стук колес по мостовой. Я знала, что в доме и в саду уже собралась нарядная публика, что внизу царят радость и веселье, а здесь было уже почти темно, тараканы, и мне стало страшно, что враги пойдут на меня боевым порядком, незаметно заберутся на трон
– Браво! – воскликнул профессор, распахнув дверь, и остановился на пороге. – J’ai tout entendu. C’est assez bien. Encore! [129]
Я на миг растерялась.
– Encore! – повторил он строго. – Et point de grimaces! A bas la timidite! [130]
Я повиновалась и повторила роль, однако намного хуже, чем в одиночестве.
– Enfin, elle sait [131] , – заключил профессор с легким разочарованием. – В данных обстоятельствах нельзя привередничать и придираться. – А потом добавил: – На подготовку у вас остается еще двадцать минут. Au revoir! [132]
129
Я все слышал. Это очень хорошо. Еще раз! (фр.)
130
И побольше гримас. Долой робость! (фр.)
131
В конце концов, она все сказала (фр.).
132
До свидания! (фр.)
Он хотел было уйти, но я, собравшись с духом, окликнула его:
– Месье!
– Eh bien! Qu’est-ce que c’est, Mademoiselle? [133]
– J’ai bien faim [134] .
– Comment, vous avez faim? Et la collation? [135]
– Да какое там! Я же здесь сидела.
– Ah, c’est vrai! [136] – воскликнул месье Поль Эммануэль.
Спустя мгновение трон опустел, а вслед за ним и мансарда. Тот же вихрь, что принес меня сюда, теперь увлек вниз, вниз – к кухне. Я подумала, что для полноты впечатления следовало бы спуститься в подвал. Поварихе было приказано подать еду, а в мой адрес потом поступила столь же безоговорочная команда приступить к трапезе. К моей огромной радости, подали только кофе и кусок пирога: я боялась, что принесут вино и сладости, которые не любила. Не знаю, как месье Эммануэль догадался о моем пристрастии к пирожным с кремом: на минуту покинув кухню, откуда-то принес одно. Я с аппетитом принялась за еду, оставив пирожное на закуску. Месье Поль, с интересом наблюдавший за трапезой, почти силой заставил съесть больше, чем я могла проглотить, и воскликнул, когда я показала, что больше не могу, и, воздев руки, взмолилась о пощаде:
133
Да! В чем дело, мадемуазель? (фр.)
134
Я очень голодна (фр.).
135
Как, вы голодны? А полдник? (фр.)
136
Ах, верно! (фр.)
– A la bonne heure! [137] Не то будете думать обо мне как о Синей Бороде – тиране, который запирает женщин на чердаке и морит голодом. А ведь на самом деле я совсем не такой. Итак, мадемуазель, ощущаете ли вы достаточно мужества и сил, чтобы появиться в обществе?
Я ответила, что, кажется, ощущаю, хотя, говоря по правде, была совершенно растерянна и сама не понимала, что чувствую. Однако этот маленький человек относился к той породе божьих созданий, которым нельзя перечить, не обладая сокрушительной мощью, способной сразу его раздавить.
137
Отлично! (фр.)
– Тогда пойдемте, – пригласил он и предложил руку.
Я подала ему свою, и он зашагал так быстро, что мне пришлось бежать, чтобы не отстать. В холле на миг остановился: помещение освещали мощные лампы, широкие двери классных комнат были распахнуты, как и двери в сад. Апельсиновые деревья в кадках и высокие цветы в горшках украшали эти порталы с обеих сторон. Среди цветов стояли и прогуливались группы нарядных леди и джентльменов. Внутри длинная вереница классных комнат представляла собой колеблющуюся, струящуюся, бормочущую, волнующуюся толпу – розовую, голубую и полупрозрачно-белую. Над головой сияли люстры, вдалеке виднелась сцена с торжественным зеленым занавесом и светящейся рампой.