Вилла Пратьяхара

Кириченко Катерина

— Ты чё на окошко так посматриваешь? — говорит Тащерский, нависая надо мной.

Рука с прищемленным пальцем ложится на мое плечо. Увесисто. Очень убедительно. Насторожившийся Петёк заходит в ванную и на всякий случай приседает на подоконник, отрезая мне путь к бегству.

Я сдаюсь.

— Нету, — говорю я тихо.

— Чего нету? — не понимает Тащерский. — Бабла в нычке нету?!

Я киваю.

— Маладэц! Умничка! А вообще оно там было или это развод такой хитроумный? И в чем смысл?

— Не развод.

Я сама туда его клала три дня назад. Чемоданчик, черный. С чеками.

Тащерский сплевывает на пол, его пальцы крепче сжимают мое плечо.

— Мне больно, — предупреждаю я.

— Больно?! — вдруг орет он. — Да ты, тварь, еще не знаешь, что такое больно! Если деньги через минуту не нарисуются, то ты… тебе… да я…

Петёк присвистывает и зачем-то выглядывает из окна наружу.

— Где твой мужик? — спрашивает Тащерский.

— Его нет.

— Сам вижу, что нет! Где он, я спрашиваю!

— Его совсем нет. Он погиб.

— В смысле, погиб?! Пал смертью храбрых?! Чё ты мне головой машешь?! Язык отнялся?! Сейчас у тебя знаешь что отнимется?!

О том, что именно у меня сейчас с помощью этих амбалов отнимется, мне думать не хочется. Я пытаюсь собраться с духом и мыслить конструктивно. Куда, к черту, действительно, мог деться чемодан? Никто не мог его тут найти! Никто, кроме нас со Стасом, не знал про тайник. И в доме никого не было. Разве что… когда я выходила в пещеру? Но кто? Следили? Когда я прятала чемодан? Но я же смотрела из окна, снаружи никого не было. А издали никто не мог меня увидеть, я выключала свет, ставни были закрыты…

— Толян! — Тащерский зовет подмогу. — Хер с ней, с яхтой, за пять минут не украдут. Сюда греби!

Раздается топот, звук чего-то разбившегося, скорее всего стоящей на комоде вазы, и в ванную пытается просунуть жирную морду Толян. Места для него тут уже нет. Крошечное, не более двух квадратных метров, помещение забито нашими телами: моим, сгорбившимся на полу у ванны, Петька, сидящего на подоконнике, и, наконец, взбешенного Тащерского, продолжающего то и дело отматывать бумагу, оглушающе сморкаться и бросать мокрые комки в раковину.

— Девушка утверждает, что бабло исчезло и она тут ни при чем, — поясняет пришедшему Тащерский, явно не зная, верить ли моим словам. — Чё делать бум?

— С кем? — не врубается сходу Толян и тут же получает подзатрещину.

— С кем?! Да с ней! Кого ты тут еще видишь? Мужик ее смотался. Наверняка с бабками! А эта дура талдычит, что он умер. Где труп тогда, раз он умер-то?!

Последнее обращено уже ко мне. Я вжимаю голову поглубже в плечи.

— Трупа нет. Он утонул.

— Чего?!

— Утонул, — тупо повторяю я. — Нырял с лодки. Не вынырнул. Я искала. Ждала. Час… Не знаю, около того. Он точно не выныривал. А теперь его, наверное, уже съели крабы.

— Крабы? Пиздеж! Не верю! Упереть стока бабла и утонуть? Так люди не делают!

Отпихнув

меня с такой силой, что я повалилась на бок, Тащерский вырывает у меня фонарик и сам заглядывает в яму. С минуту он пыхтит, ползая на коленях и пытаясь что-то рассмотреть в темноте, потом разгибается и плюет на пол.

— Или ты совсем завралась, или он не утонул, или был кто-то третий, — заключает он. — Был?! Чё глазки пучим, я спрашиваю? Был третий?!

— Не было, — шепчу я.

— Полный пиздец! — заключает Тащерский и поднимается на ноги.

С последним утверждением я полностью согласна. Меня поколачивает дрожь, в висках разрываются снаряды, а руки стискивают унизительно дрожащие колени.

— Не было третьего, — повторяю я. — Стас… мы решили вернуть деньги. Поехали на лодке, и Стас утонул. При мне. Точно, я своими глазами видела. Я съездила за деньгами и позвонила вам. А чемоданчик положила сюда. Никто об этом не знал, и из дома я почти не отлучалась. И найти его тут, не зная вообще о его существовании, никто не мог.

— Но его ж тут нет? Значит, мог! Или ты все-таки нам что-то тут гонишь! Но я в толк не возьму, на что весь расчет-то? Ты, мож, думаешь, я ща зарыдаю, повырываю последние клочья на голове и уеду себе восвояси? А вы с твоим придурком спокойно с бабками завтречка сбежите? Да?! Такой у вас план?! Хватит сопли размазывать, я сказал! Отвечай!

Я отрицательно качаю головой.

— Зачем бы я вообще вам звонить стала, если мы просто убежать хотели? Где логика-то?

Ладонь проскальзывает у меня по затылку. Почти не больно. Просто подзатыльник. Но очень страшно.

— А вот тебе и логика, — спокойно заключает Тащерский. — Или ты врешь, или ты полная дура и тебя просто подставили. Но в любом варианте тебе полный пиздец! Я никуда отсюда не уеду без денег. Ты сейчас у меня будешь так орать, что если деньги у тебя, то сама отдашь, а если не у тебя они, то твой козлина не выдержит и пулей принесется сюда! И все нам отдаст. И мне пофиг, Стас это будет или кто другой! Просто пофиг, понимаешь?!

Я киваю. Я понимаю. Более того, его несложные рассуждения наталкивают меня на мысль и я, кажется, начинаю понимать кое-что еще.

— Пустите, — говорю я, вставая. — Мне надо в коридор, проверить одну идею. Пусть отойдет.

Тащерский кивает и Толян отодвигается, пропуская меня.

Открыв дверь в кладовку, я всматриваюсь в темноту.

— Свет дайте?

Мне протягивают фонарик.

Мурашки пробегают у меня по спине, плечам и даже щекам. Медленно, словно из потустороннего мира, на меня выглядывает призрачная Стасова улыбка, его последнее «прощай». В кладовке царит бардак, но одно мне становится очевидно: ни газового баллона, ни маски с трубкой, ни ластов там нет. Полка есть, следы от пыли тоже, а на том месте, где все это лежало, сияет радостная пустота.