Вилла Пратьяхара
Шрифт:
— На твоем счету? — Уточняет она, и мне неожиданно перестает нравиться ее взгляд.
— На моем, на моем, я же сто раз уже сказала!
Жанна встает с кровати и отходит к окну. Ветер слегка колышет ее волосы.
— Не понимаю… — говорит она словно сама себе, стоя спиной ко мне и глядя на море.
— Что не понимаешь?
— Почему все это везение сваливается вечно на кого попало, но только не на меня?
Теперь я не понимаю.
— Какое везение? — сглатываю я.
— Какое? Такое! Десять миллионов
— Девять, — зачем-то уточняю я.
— Да хоть восемь.
— И что?
— А то, что смерть Стаса, конечно, ужасна, но в общем-то она ничего не меняет.
— В каком смысле?
— В простом. Собственно, в единственно возможном. Деньги у тебя, а значит ты свободна! Все! Отмучалась. Отстрелялась.
— Так деньги ж не мои? — все еще не понимаю я. — Их же красть надо! Бежать с ними, прятаться где-то на всю жизнь…
Жанна оборачивается и меряет меня уничижительным взглядом:
— Ну вот о том и речь. Что несмотря, на то, что у меня есть и смелость, и сила, и… все остальное, везет почему-то всегда не мне. У тебя еще ума хватит деньги вернуть, да?
— Да, — говорю я. — Я так и собиралась.
— Ню-ню, — говорит Жанна и опять отворачивается.
В неожиданно повисшей паузе становится слышно, как море плещется о скалы у подножья террасы. Еле слышно, шуршит и колышется тонкая белая занавеска. Жаннины пальцы барабанят по подоконнику.
— Если тебя смущает то, что Стас умер и тебе не осилить все это одной, то я готова, — говорит, наконец, она.
— Готова на что?
— Не идиотничай. Ты все понимаешь.
— Бежать со мной?
— Ну да. За половину, разумеется. Не за просто так рисковать жизнью. Сначала поселимся вместе, чтоб не так страшно было, а потом, если не сложится или… не знаю… найдем мужиков, захочется жить порознь, то делимся пополам.
Я тоже встаю с кровати и подхожу к окну. Одеяло тащится за мной по полу длинным шлейфом.
— Ты серьезно? — спрашиваю я.
Жанна оборачивается и смотрит мне в глаза.
— Если половина тебе кажется много, то могу и за треть. Мне в Москве делать больше нечего. Меня ничего не держит. Все там кончилось. Никаких чудес и подарков больше нет и не будет.
— Я знаю. Мне уже Стас говорил…
— И?
— Ты сошла с ума.
— Ну я так и думала. Забудь. Я ничего не предлагала. Беги одна. Бери себе все, и Арно еще прихвати! Смотри только, не подавись от жадности!
Не обращая на меня больше никакого внимания, Жанна проходит мимо. На лестнице слышны ее шаги, удаляющиеся вниз. Хлопает дверка кладовки. Наверное, она достает себе очередную бутылку вина. Моего. За все пребывание на острове Жанна не потратила ни одной своей копейки на еду или выпивку. Если у кого-то что-то есть, то он обязан поделиться. Революционная логика. Раскулачивание. Последние восемьдесят лет у нас это в крови. И она еще укоряет меня в жадности?
Я перевешиваюсь через перила и кричу вниз:
— Ты что, мне не веришь? Думаешь, я собираюсь
— Какая разница, верю я тебе или нет? Ну, верю.
— Тогда что? На что ты обиделась? У меня нет ничего, в точности как у тебя. Даже хуже, в отличие от тебя у меня нет работы. И родителей нет. И, похоже, друзей, способных меня понять, тоже…
— Завтра я уеду, — отвечает снизу Жанна. — Твой эгоизм невыносим! Не себе, так никому, да? Если ты такая бессеребрянница, что десять миллионов тебе не нужны, то могла бы подумать о подруге, наконец! Мне они нужны! Понимаешь?!
— Не понимаю! Украсть их, чтобы отдать тебе?!
— А что, тебе слабо вникнуть в мою жизнь и хотя бы раз в жизни помочь подруге?
— Но не ценой же собственной жизни?
— Вот я и говорю. Эгоизм! Чао!
— И это у меня после этого эгоизм?!
— Чао-о-о…
Входная дверь захлопывается с такой силой, что по моей шаткой «Вилле Пратьяхаре» пробегает дрожь. Я возвращаюсь в кровать и падаю ничком, утыкаясь лицом в простыни. Я ни о чем не думаю, не плачу, меня здесь просто больше нет.
Просыпаюсь я от громкого стука. Дом погружен в темноту и я не понимаю сколько сейчас времени. Спотыкаясь, я бреду вниз и открываю дверь. На пороге застыла изящная фигурка босоногого Тхана.
— Хозяин просил передать вам вот это.
Мне в руки суется тяжелый пакет.
— Что это?
— Фрукты, оставаться после русских клиентов. У нас портиться. Никого нет, чтобы кушать.
— А-а-а… — говорю я. — Спасибо.
И захлопываю дверь. На кухне капает вода из незакрытого Жанной крана. Механически я выключаю его и опять поднимаюсь в спальню. В окно мне светит почти полная луна. Закрыв ставни, я плюхаюсь в кровать и опять погружаюсь в сон. И опять ненадолго.
В дверь снова стучат.
Чертыхнувшись, я спускаюсь и открываю. На пороге стоит Сэм.
— Который сейчас час? — щурюсь я на его фонарь.
— Половина десятого.
— Всего?! Я думала уже хотя бы…
Сэм выглядит растерянным и испуганным.
— Я разбудил?
— Нет… Да… Не важно. Что случилось?
Немец скашивает глаза на каменистую террасу позади себя, где в темноте громадой возвышается что-то объемное.
— Лодка. Я вытащил. Я видел, как ты приплыла на ней. А теперь она болталась посреди моря. Я подумал, отвязалась, море утащило. Сплавал и притащил на берег.
— О-о-о… Я не хочу ее видеть. Забери себе.
Сэм моргает.
— Правда, забери ее. Она мне больше не нужна.
Пожав плечами и поклонившись на тайский манер, он уходит. Я закрываю дверь на ключ и возвращаюсь наверх.
К тому времени, как дом опять начинает содрогаться от стука, я почти успеваю снова впасть в спасительное забытье.
С приторной улыбкой я распахиваю дверь и чуть не сбиваю с ног крошечную тайку. Несмотря на то, что они все для меня на одно лицо, на этот раз я уверена: эту я точно вижу впервые.