Вестник
Шрифт:
— Он ничего не нарушал, — прожевал сквозь зубы ученик.
— Наверху будет всё равно. Приказ должен быть выполнен, это наша обязанность.
— Обязанность убивать семьи?
— Говоришь, как демон.
— Значит, демоны — лучшие друзья для маленьких девочек, чем мы!
Наставник вытащил кортик из своей шубы, а Эверард бросился вперед. Мужская рука с заострённым железом полетела к нему навстречу, но ученик выставил крылья. Клинок впился в них, но увяз так, что не вытащить. В глазах наставника появилось предзнаменование, и в этот момент ученик развернулся, вынул меч из убитых тел, и снёс голову
— Я ушел из деревни. Но, как и других, меня нашли. Предали суду. Облили грязью в глазах тех, кого я знал. Брин не слышал моих слов и в итоге, меня низвергли в Ад. Крылья, как видите, мне оставили, но кто сказал, что от них мне стало легче? Ангелы презирают демонов, демоны ненавидят ангелов, а я попал в эту мясорубку, связанный по рукам и ногам. Пытали. Много. Но я не страдал, я знал, что был прав. Пока, однажды… Не нашли, как сломать меня. После суда о девочке забыли. Как мне казалось. Это было назиданием мне. Она умерла самой тяжкой смертью: приёмных родителей найти не удавалось, и дитя добил голод и холод, — рассказывал Энвил.
— Тебе это показали? — спросил Роджер.
— Да. Сказали, что крылья, идущие ей по наследству, будут оторваны. Затем, прошло пять веков, и Смерть обратила на меня свой взор. Бредущий шаман из далёких лесов, скрывавший лицо капюшоном.
— Ха, ко мне пришла дама в платье из костей, невезунчик, — неуместно пошутил Стефан.
— Не слушай е…
— Погоди, Тревис.
Осберт сел на бетонный бортик с края парковки, на котором сидел и Падший. Словно глядя в пустоту, немец продолжил:
— Паренёк был прав. Сапоги, да ещё и с прогнившей подошвой. Я скажу так, да, судьба дала нам пинок под задницу в своёй хреновой манере. Но к этой стерве я привык. Не с первого и не со второго раза, но привык. Так и ты, чтоб тебя! По сравнению с теми гнидами, что я встречал, ты слишком скучный. Но и слишком добрый. Не забывай того ребёнка, но и не закисай от одного проигрыша. Решил быть добряком, так будь им. Нам такой нужен. А печаль брось. Она разрушает строй. Ну что…?
Стефан протянул Энвилу руку.
— Мир? — спросил Падший.
— Перемирие. Я же сказал, что ты ещё сполна не получил.
— Мда, ребят. А я думал, что вас долго придётся примирять. Я, знаете, не психоаналитик для любовных парочек.
— Пошел ты!
– в унисон сказали сидящие.
Вестники пожали руки.
Глава 22
— Откуда будете, товарищ замполит?
— Давеча бывал я по всей стране. Везде был нужен, да и везде пригождался. То, что Родина у меня Отечество помню, а вот откуда я… Это уже не важно. Думаю, перебраться в неведомые края необъятной.
— Ну вы прям поэт. Шибко красиво глаголете, может, вам на журналиста военного надо было?
— Да был я им, правда, это было так давно, что я уже и не вспомню.
— Что-то такое тоже есть. Война растягивает время намного длиннее.
— Как скажете, товарищ майор.
— Проверьте-ка состояние ребят. Погода сегодня ни к черту, а драться им придётся.
— Есть!
НКВДшник спустился по отрытым ступеням к ожидающим
— Терпеть не могу эту бойню, — ответил рядовой, глубоко зарывшийся в свою боевую позицию:
— Сражения идут постоянно, а людей у нас не прибавляется. Хороших людей не прибавляется.
— Ну, тебе виднее, — перебил его замполит, и вынул из своей шинели белый папиросный свёрток.
— Когда на поле боя ты в сотый раз выживешь, то ли сидя в окопе, то ли очнувшись из-за не добившего тебя осколка гранаты, — пробубнил он с сигаретой в зубах, зажигая её спичкой:
— Начинаешь понимать, что вся эта война ничем не лучше шахмат, кто бы как не вертел доской.
На улице стоял дикий мороз, из-за чего дым огромным клубом окружил НКВДшника. Внезапно, со стороны фронта подул ветер, сдувший последствия курения.
— Идут, — прошептал замполит, и снял с плеча своё оружие.
Затем, в мгновение тишины, он обратился к рядовому:
— Как тебя звать, солдат?
— Владимир.
— Лучше слушайся, Владимир. Не хотелось бы терять такого умного парня. Меня, к слову, Бартос звать.
— Не русский?
— Долгая история.
Гул ветра, что перекрывал всякое спокойствие, сменился походным топотом солдат. По звуку, они прошли около сотни метров, а затем всё снова стихло. Поднялся вой.
— Ложись!
– кто-то закричал из окопа.
Начали рваться артиллерийские бомбы. Куски земли поднимались в воздух, засыпая укрытия.
Но огненный шквал не был постоянным. Враг подступал ближе, и тогда же орудия смолкали. Только орудия. Стволы накалялись до красна от сотен пуль. Кого-то ранило на подходе, кто-то умер, защищая свою страну. И это изменчивое варево длилось долго.
Замполит вёл стрельбу метко. Один за другим перед ним падали немцы. А у Владимира возникали проблемы. Страх пеленой закрывал его глаза. Это и сыграло с ним злую шутку. Вражеские солдаты без перебоя рвались вперёд, словно сама уверенность в своей безоговорочной победе придавала им сил. Один из таких, к несчастью, и заметил открытый сектор. Он побежал туда, и запрыгнул в самую глубь. Рядовой пришёл в себя, и схватил винтовку. Всё, как показывали в училище, выпад и колотый удар. Но это не помогло. Немец выдернул нож из подсумочного чехла, и тоже нанёс удар, оставив глубокую рану. В панике Владимир закрылся своим оружием, как щитом.
Бартос не сразу обратил внимание на прорыв. Заметив же, он мигом откинул парня за себя, и ударил врага в лицо. Вместе с носом, челюстью и тремя выпавшими зубами, вогнулась и каска.
— Будь мужиком, философ, — произнёс замполит, обратившись к Владимиру.
Но позади НКВДшника уже остался только труп рядового.
— Да чтоб тебя!
Замполит взял немца за ворот его кителя. Видимо, тот ещё что-то скулил, без удачно пытаясь выговорить слова. И в этот момент, будто кровь от комариного укуса, вытягивающаяся от длительной жажды, все силы и дух вышли из избитого в кисти Бартоса. Он тут же подскочил к хладному телу, и разорвал рубашку на груди солдата. Словно пытаясь промассажировать бездыханное сердце, замполит сильно вдавил свои ладони в голую часть Владимира. Зелёный дым прокатился по рукам Бартоса и, через секунду Владимир очнулся.