Вестник
Шрифт:
— Рекомендую дышать в другой стороне, а то опалятся не только волосы в носу.
Ещё одна ватка, но уже глубже. Дым шел, нервные окончания Роджера давали ощущение лёгкого тепла. Блондин закончил протирку и чего-то ожидал. И, спустя некоторое время, дождался. Рана начала затягиваться. Не мешкая, Вестник насыпал туда содержимое коробка, белый порошок, а затем обильно полил всё водой. Место выстрела полностью затянулось.
— Поздравляю, коллега. С успешной операцией, — блондин протянул руку, чтобы Тревис её пожал:
— А, точно. Ладно, я пока уберу приборы, как сможете
Прошел час. От кончика языка до левого мизинца ноги парень снова чувствовал себя в порядке. Он слез с кресла и прогулялся по дому.
Это была квартира, очередная. Тараканов, каких ожидаешь здесь увидеть, тут не было, хотя обстановка все равно была удручающей. Стало понятно, почему здесь царил полумрак: так это жилье без необходимости ремонта выглядело лучше. По левую сторону от комнаты, где сидел Роджер находился зал. Зайдя внутрь, неожиданного Вестник не обнаружил. У стены стояло два шкафа, между которыми располагался неподходящий по стилистике комод. В центре лежал квадратный кремово-коричневый ковер, а на нём стоял стул. У окон, всё также забитых досками, стоял диван. В отличие от его более привычного расположения, он был повернут к окну. За его спинкой виднелась голова спасителя парня.
Рядом с ней нависла его рука с трубкой и тлеющим в ней табаком. Похоже, Вестник что-то читал.
— А форточку врача открывать не учили? — прокашлялся от дыма и озвучил Тревис.
— Американец, — произнес читавший.
— Откуд…
— Практический чёткий английский, переполненный гласными. Попытки в юмор. Плохие.
— Эй! Как-то ты слишком хорошо взял меня и определил. Тебе что, лет двести?
— Мы же не представились, мой заболевший гость. Присаживайся.
Парень обошел клуб смога и сел на более незадымленной стороне. Не отрывая глаз от книги, блондин сказал:
— Стефан Осберт, приятно познакомиться.
— Руд… Роджер Тревис.
— Шифровался, да и к тому же, недавно.
— Слушай, раз ты можешь узнать обо мне любую информацию с двух слов, какой смысл вообще представляться.
— Я привык проявлять уважение и быть любезным. Даже с теми, кто этого не заслуживает.
— Англичанин, что ли?
— Я немец.
— Но мыслите, как англичанин, сэр.
— Либо родился в поколение бума, либо служил в армии.
— Да.
— Погиб на войне?
— Я начинаю понимать твою логику.
— Интересно… Как это произошло, не хотите рассказать?
— Всё ещё не вижу в этом большого смысла. Может, раз уж диалог начался, ты выполнишь своё предложение. Вопросов у меня уйма.
— Начинайте.
— А как ты… Вы умерли?
— Сгорел. На костре Папы.
— Инквизиция, значит? Там было очень плохо?
— Еретичество было игрой в горячую картошку. Горячо, правда, было даже победителям, если отплатиться было нечем.
— Так вас оклеветали?
— Нет. Я описал, что там было. Не буду лгать, я попал на костер, по мнению судебных господ, честно.
— Промышлял сатанизмом?
— Поверхностное суждение. Я высказывал критику в сторону церкви. Уж слишком там напирала беспрекословность их образа «Всевышнего». На меня
— Нашли?
— Много полунамёков, чьи корни подчистую выкорчевали деятели. Но вести при должном желании, даже тогда, могли разнестись быстро. Был, например, когда-то город-крепость, что отбить и пробить никто не мог. Пока не пришли те, кто готовы были залить его стены своей кровью. Город был осажен, жители пойманы. Тогда, захватчики решили сыграть в последний раз с пленниками. На заснеженной площади положили отобранные в первой кутерьме иконы. Детей взяли, приставив меч к горлу. Суть была проста: если хоть один из жителей пройдет по этой тропе, то отпустят всех. Не знаю ценность этих икон, но вера, видимо, заполняет эту пустоту. В тот день перерезали сначала детей, а затем и всех остальных, но никто не прошелся по святыням.
— Ну, я не совсем уловил, что здесь не так.
— Все, кто там был, сейчас не внизу. Хотя принесли жертву. Кровавую. Они допустили убийство, что вешает на них вину.
— Но Седалис не осуждает.
— Вот именно. Раньше я думал немного иначе. Я считал его эгоистом, раз цену икон он ставил выше человека, а сейчас… Я решил бросить это дело. С размышлениями. Я начал действовать.
— И как же.
— Колоть его глаза и рубить его руки прямо здесь.
— Разве ангелов можно убить?
— Ещё как. Они не те, кто сюда попадает «официально», а бессмертие не расписка, чтобы его подделать.
— То есть, ангелы — практически простые люди?
— Практически. Да, они сильнее и быстрее, но даже у них есть особенные. Серафимы.
— У них крылья за спиной?
— И неплохое оружие против всех тех, кто не обожает Брина. Прикосновение к их крыльям или к ним самим вызывает дикую боль, от которой ты вряд ли будешь в сознании долго.
— И давно вы их «рубите»?
— С самого появления здесь в новом обличье. С 20 мая 1935 года.
— Я что, один, кто появился здесь сразу после смерти? — подумал Роджер и произнес:
— Вы и Вторую Мировую пережили тут?
Стефан надменно засмеялся:
— Участвовал. Пришлось участвовать.
— Так вы ещё и ветеран. Какой фронт?
— Западный.
— А по конкретнее.
— Группа армии «Юг» под командованием генерала-фельдмаршала Карла Рудольфа Герда фон Рундштедта.
Тревис сглотнул слюну.
— Ваше удивление должно говорить не только о моем необычном, по вашему мнению, месту службы, но и о незнании эзоистории.
— Незнании чего?
— Раздел эзотерических наук. Занимается созданием полноценного исторического слепка на основе археологических и документальных фактов в совокупности с религиозными письменами.
— Мне тогда интересно послушать, что происходило на Второй Мировой со стороны эк… Эк…
— Эзотерики?
— Да.
— Всё тоже, что и в обычной истории.
— Вот чёрт.
— И не чертами едиными. Политические причины были не единственным катализатором к военным баталиям. Гитлер промышлял оккультизмом, вы же это знали?