Вещное право
Шрифт:
Из этого принципа также не следует, что существование различных «форм собственности» (т. е. экономических форм присвоения материальных и иных благ) требует появления зеркально соответствующих им различных «прав собственности» или признания «разнообразия видов и форм» еще и для права собственности. В отечественной литературе можно встретить предложения о разработке неких «сложноструктурных моделей права собственности» [198] , т. е. о формировании разнообразных «вариантов» содержания этого права, призванных оформлять различные ситуации присвоения имущества. Но этим «многообразием» фактически отрицается роль вещных и других имущественных (гражданских) прав, оформляющих экономические отношения присвоения, а неизбежно появляющиеся при этом неоправданные различия в содержании прав разных собственников (субъектов присвоения) в конечном счете ведут к нарушению и основополагающего принципа «равенства форм собственности».
198
См., например: Богданов Е.В. Моделирование права собственности в гражданском законодательстве Российской Федерации // Государство и право. 2000. № 11; Савельев В.Л. Сложноструктурные модели римской собственности и российское
Предшественники этих подходов еще в конце 80-х гг. прошлого века предлагали признать государство «верховным собственником» своего имущества, передаваемого им государственным предприятиям, а последние «хозрасчетными собственниками» этого же имущества [199] , т. е. по сути возродить феодальную идею «разделенной» («расщепленной») собственности. При этом обычно оставлялось без внимания то обстоятельство, что dominium directum и dominium utile фактически имели разное содержание и оформляли разный статус лиц, формально считавшихся «собственниками» одного и того же имущества. В действительности субъекты этих «прав собственности» обладали весьма разными возможностями по использованию «своего» имущества, осуществлявшимися ими далеко не всегда в собственных интересах и по собственному усмотрению. Подобно этому и «хозрасчетная собственность» государственных предприятий в зависимости от ситуации могла стать как широким «правом полного хозяйственного ведения» (к которому в соответствии с абз. 2 п. 1 ст. 24 Закона «О собственности в СССР» [200] по общему правилу подлежали применению нормы о праве собственности), так и традиционно узким «правом оперативного управления» [201] , но ни в одном из вариантов полностью не совпадающим с обычным правом собственности.
199
См., например: Право собственности в СССР / Под ред. Ю.К. Толстого, В.Ф. Яковлева. С. 49—112.
200
Закон СССР от 6 марта 1990 г. № 1305-1 «О собственности в СССР» // Ведомости СНД СССР и ВС ССР. 1990. № 11. Ст. 164.
201
В советском законодательстве государственные предприятия получили на «свое» имущество легальное право (оперативного управления) лишь в начале 60-х гг. прошлого века, тогда как ранее, в течение примерно 30 лет, за ними expressis verbis не признавалось никаких имущественных прав и даже права юридического лица они получили лишь de facto только после проведения «кредитной реформы» в 1929–1931 гг. (объявление их юридическими лицами в ст. 19 ГК РСФСР 1922 г. относилось к органам управления – трестам, ставшим правосубъектными «предприятиями» в соответствии с принятым 10 апреля 1923 г. Положением о государственных промышленных трестах) (см.: Новицкий И.Б. История советского гражданского права. С. 167–168). Из этого видно, что для плановой экономики, устраняющей рыночные начала, наделение государственных предприятий какими-либо имущественными правами является не обязательным, а факультативным, а при последовательном осуществлении оно может привести к подрыву единства государственной собственности как основы этой системы хозяйства.
Для прежнего отечественного правопорядка была привычной ситуация неравенства реальных возможностей разных собственников при формальном равенстве их гражданско-правового статуса. Ведь нахождение имущества в государственной или в иной «форме социалистической собственности» тогда предоставляло собственнику (субъекту присвоения) неизмеримо большие возможности, чем форма «личной собственности» – гражданам (не говоря уже о гораздо более высоком уровне правовой защиты «социалистической собственности», выражавшемся, например, в не ограниченной исковой давностью виндикации государственного имущества, усиленной уголовной ответственности за причиненный собственнику вред, «автоматический» переход бесхозяйного имущества в государственную собственность и т. д.).
Вместе с тем экономическая «форма собственности» имела здесь юридический смысл, который исчез при провозглашении «равенства всех форм собственности», утративших при этом свое юридическое значение. В советском праве формально и граждане, и юридические лица (кооперативные и общественные организации), и государство в целом признавались собственниками своего имущества, имея стандартную «триаду» правомочий (ст. 92 ГК РСФСР 1964 г.), хотя способы ее осуществления и защиты весьма существенно различались у разных групп собственников. Это юридическое неравенство собственников в «перестроечных» законах о собственности 1990 г. не очень удачно попытались устранить путем провозглашения экономического «равенства всех форм собственности». Между тем следовало признать, что юридической формой выражения этого экономического принципа должно было бы быть единое право собственности, содержание (правомочия) которого не зависит от того, кто является его субъектом – гражданин, юридическое лицо или государство (публично-правовое образование) [202] . Различным может быть правовой режим отдельных объектов присвоения, но не содержание права присвоивших их лиц.
202
Примечательно, что к этому же выводу пришли и в других восточноевропейских странах, ранее заимствовавших отечественную идею о «многообразии видов и форм права собственности». Так, в гражданском праве Чехии единое право собственности было закреплено еще в 1989 г., задолго до принятия нового Гражданского кодекса (см.: Dvorak /. К nckterym otazkam vlastnickeho prava v Ceske republice. Str. 248).
Из этого также следует, что отрицание единого права собственности и признание «многообразия видов и форм» собственности и (или) права собственности неизбежно ведут к отрицанию гражданско-правового правопреемства. Очевидно, что частное лицо не может стать субъектом права публичной собственности (как, впрочем, и наоборот). Но при таком подходе, например, отчуждение в собственность частных лиц (и приобретение ими) продукции государственных производственных предприятий, да и в целом сделки купли-продажи принадлежащих государству вещей становятся сделками, влекущими прекращение на такие вещи права государственной собственности и возникновение на них права частной собственности, причем фактически первоначальным,
203
Ведь в ситуациях приобретения государственного имущества частными собственниками от субъектов «ограниченных вещных прав» хозяйственного ведения или оперативного управления не действует характерный для обычного правопреемства принцип «никто не может передать другому больше прав, чем имеет сам».
К сожалению, эти ставшие теперь очевидными положения в свое время не удалось последовательно отразить в нормах упомянутых законов. Автору довелось участвовать в составе рабочих групп по созданию как союзного, так и российского законов о собственности. Это дает ему основания утверждать, что при их разработке, особенно при работе над первым из них, преобладающее значение имели экономические и политические подходы, которым далеко не всегда соответствовало юридически грамотное оформление [204] . В результате этого сложившиеся вынужденные компромиссы отрицательно сказались на юридическом содержании этих важнейших для того времени законодательных актов.
204
Например, после принятия в первом чтении проекта союзного Закона о собственности депутатским Комитетом по вопросам экологии и депутатской Комиссией по вопросам труда на рассмотрение Верховного Совета СССР был представлен альтернативный законопроект (текст которого сохранился в архиве автора). Он предусматривал признание таких форм собственности, как «коллективная» (в виде «кооперативной, корпоративной, акционерной, а также собственности общественных и религиозных организаций»), «семейная», «индивидуальная – личная и частная» и «смешанных форм собственности». В качестве объектов собственности в нем назывались «жизнь и все способности человека, в том числе его интеллект», «воздушный бассейн», «природные и этнические ландшафты», «продукты всех видов труда», а также «права и свободы граждан». В то время автор, как и его коллеги по рабочей группе, лишь удивился очередному «шедевру» законотворчества отечественных экономистов, дошедших в своих фантазиях до предложений считать объектами права собственности (а в дальнейшем, следовательно, и объектами гражданского оборота) жизнь и способности человека, а также его права и свободы.
Но после того как некоторые юристы стали всерьез утверждать о существовании у «работников юридического лица» «интеллектуально-трудового капитала как объекта их неотчуждаемой собственности», и о том, что «интеллектуальные и трудовые способности людей… являются неотчуждаемым объектом права собственности тех, кому они принадлежат от рождения» (Рыженков А.Я., Черноморец Л. Е. Очерки теории права собственности (прошлое и настоящее). Волгоград, 2005. С. 390–391), стало понятно, как глубоко политэкономические абстракции вековой давности укоренились в отечественном правоведении.
Так, в тексте п. 1 ст. 4 Закона «О собственности в СССР» в качестве «форм собственности» были названы «собственность советских граждан, коллективная и государственная собственность». Но одновременно здесь указывалось и на признание «собственности иностранных государств, международных организаций, иностранных юридических лиц и граждан», т. е. по сути перечислялись субъекты права собственности с «иностранным элементом», в результате чего экономическая декларация приобретала некоторое юридическое значение. Такой компромиссный подход отразился и в заголовке этой статьи: «Субъекты права собственности. Формы собственности», который давал известные основания для мысли о том, что сам законодатель отождествляет если не «формы собственности» и «право собственности», то по крайней мере их субъектов. Это впечатление могло усилиться при сопоставлении п. 1 с п. 2 этой же статьи, которым допускалось «объединение имущества, находящегося в собственности граждан, юридических лиц и государства» (ранее прямо запрещенное ч. 1 ст. 116, ст. 123 и ч. 3 ст. 434 ГК РСФСР 1964 г.), т. е. расширялись права собственников по использованию принадлежащего им имущества, а затем говорилось об «образовании на этой основе» новых экономических отношений – «смешанных форм собственности, в том числе собственности совместных предприятий», иначе говоря, «смешанной формой собственности» объявлялась принадлежность имущества этим юридическим лицам.
На фоне таких «смешений» экономических и юридических категорий в союзном Законе Закон РСФСР от 24 декабря 1990 г. «О собственности в РСФСР» [205] представлялся юридически гораздо более продуманным. Он не стал реализовывать абсурдное правило п. 3 ст. 4 союзного Закона о собственности, согласно которому законодательными актами союзных и автономных республик можно было устанавливать любые «иные, не предусмотренные настоящим законом, формы собственности» (количество которых таким образом становилось необозримым, а фантазия законодателей – безграничной), а в первоначальных вариантах даже попытался ограничиться закреплением лишь двух форм собственности – частной и публичной.
205
Ведомости СНД РСФСР и ВС РСФСР. 1990. № 30. Ст. 416.
Однако в окончательном варианте российского закона о собственности сделать этого так и не удалось: наряду с «Правом частной собственности» (разд. II) и «Правом государственной и муниципальной собственности» (разд. IV) в разделе III выделялось еще и «Право собственности общественных объединений (организаций)», которое, таким образом, не относилось ни к частной, ни к государственной (публичной) собственности. Этот на первый взгляд странный шаг законодателя был вызван тем обстоятельством, что в числе юридических лиц (общественных организаций) в то время находилась КПСС, признать имущество которой частной собственностью законодателю мешали идеологические стереотипы. Вместе с тем, не рискуя прямо объявить об этом, он «замаскировал» ситуацию, фактически квалифицировав принадлежность имущества общественным организациям, включая политические партии, как особую «форму собственности».
Лишь Основы гражданского законодательства Союза ССР и республик от 31 мая 1991 г., действовавшие в этой части (разд. II «Право собственности. Другие вещные права») на российской территории до введения в действие части первой нового Гражданского кодекса РФ, впервые в современном отечественном законодательстве не содержали ссылок на различные «формы собственности». Из положений ст. 44 названных Основ прямо следует, что юридически существует не «равенство различных форм собственности», а одно, единое право собственности с одинаковым для всех собственников содержанием («набором правомочий»), у которого могут быть разные субъекты – граждане, юридические лица, государство и другие публично-правовые образования. Не случайно «различные виды и формы права собственности» на уровне гражданско-правового регулирования не известны ни одному из развитых зарубежных правопорядков.