Весь Виктор Телегин
Шрифт:
– Превосходно.
– Хочешь есть?
Девушка поняла, что дико проголодалась.
– Да.
Иван кинулся к печке, загремел заслонкой.
– Ты садись, садись к столу, – бросил через плечо.
Си Унь опустилась на стул, вытянула ноги. Черт подери, как она устала.
Иван поставил перед ней котелок. Картошка в мундире. В голове девушки промелькнула картинка: ее мать ставит посреди стола миску с картошкой, отец потирает руки, радостно улыбается: «Картошечка», берет горячую картофелину и ест ее, не
– Вот соль и сало, – несколько смущенно сообщил Иван, положив перед девушкой кусок сала, нож и солонку. – Сейчас схожу за пореем.
– Отлично, – вполне искренне сказала Си Унь и набросилась на еду.
Пункт 4
27 августа 2016 года
Ночью он забрался к ней в постель, принялся лизать сиськи, ковыряться в пизде, тереться об ее тело возбужденным членом.
– Иван, уйди, – жестко сказала Си Унь.
– Детка, ну чего ты?- прерывисто зашептал он, покусывая ей ухо. – Помнишь, как тогда, в Пекине, в кабинке аттракционов? Или в Общежитии СНД? Ну, помнишь? Я ждал тебя.
– Дэй Жикианг, уйди!
– Сука, – озлобленно бросил он, выбираясь из-под ватного одеяла.
Си Унь ухмыльнулась в темноте и отпустила рукоятку ножа, спрятанного под подушкой.
Убила бы она Ивана-Дэй Жикианга, если бы тот не отступился? Да, разумеется. Ей бы пришлось это сделать.
Ранним утром они вышли из дома. Иван надел пузырящиеся на коленях джинсы, застиранную футболку с изображением Вождя. В руках держал небольшую сумку. Си Унь осталась в форме ИА.
– Постой.
Иван вынул из кармана ключ, запер дверь.
– Пошли.
Они проследовали мимо росистых грядок к калитке, вышли на пыльную деревенскую дорогу. Си Унь с наслаждением вдохнула прохладного утреннего воздуха. Благодать! Почти, как дома.
Улица пустынна. Где-то закричал петух.
– Как тебе тут живется, Иван?
Дэй Жикианг неприязненно взглянул на Си Унь: обижен после ночного инцидента.
– Отлично живется.
И он не соврал. Жители деревни Клюки полюбили обрусевшего китаезу, всегда готового придти на помощь: ворочать сено, травить колорада, чистить колодец. А в особенности полюбила Ивана-Дэй Жикианга доярка Фрося за его неутомимость и фантазию в ебле. Впрочем, о Фросе говорить с Си Унь Иван не собирался.
Они вышли на «трассу» – грунтовую дорогу, скованную с обеих сторон сосновым бором. Перед желтой автобусной остановкой колыхался прогретый воздух. Си Унь вытерла лоб тыльной стороной ладони: день будет жарким.
– Садись – сказал Иван, поставив на скамейку сумку.
Си Унь послушалась.
Иван отошел к расписанию: деревянной табличке, прибитой ко вкопанному шесту.
– Ну, скоро? – капризным голосом окликнула Си Унь.
– Через пятнадцать минут должен быть, – неуверенно отозвался Иван.
Раздались шаркающие шаги, Си Унь повернула
– Ванек, здоров.
– Утро доброе, Ефимыч.
Ефимыч беззубо улыбнулся, глядя на Си Унь.
– А енто кто?
– Енто сестра моя, – подстраиваясь под манеру старика говорить, сообщил Иван. – Маруся. Сержант. Приезжала меня проведать.
– Серджант, – восхитился Ефимыч, опускаясь на лавку рядом с Си Унь. – Енто дело.
Он искоса смотрел на девушку и все улыбался.
– А ты, Ефимыч, куда лыжи навострил?
– Ииих, Ванек! Ды в больничку, куды ищщо. Болит, проклятая.
Он вытянул ногу, точно бахвалясь. Си Унь невольно улыбнулась.
– Серджант, енто дело, – повторил старик, легонько коснувшись руки девушки. – Когда Анперия наша воюя, когда Тредья Меровая грямит вовсю, пиндосы ебаные, да кеберпанки эти нападают, життя не дают.
– Мы победим, дедушка, – сказала Си Унь.
На глаза старика навернулись слезы: девушке стало не по себе.
– Уж победите, родненьки, уж победите, поджалуйста, – взмолился Ефимыч. – А то ж придут кеберпанки эти сраные, хлеба нашы сытные отнимут, да женщин да мужчин да старух да стариков да детей изнасилуют.
Си Унь бросила на старика быстрый оценивающий взгляд: ей показалось, что он… ерничает.
– Ефимыч, как Авдотья Макаровна?
– Иииих, Ванек! Болея.
«Где же автобус?», – тоскливо подумала Си Унь.
Старик принялся чертить что-то в пыли. Девушка присмотрелась и оторопела: Ефимыч чертил свастики, буквы SS и Wolfs. Почуяв внимание «серджанта» Ефимыч мигом стер чертежи здоровой ногой.
– Ванек, а ты слыхал-то?
– Что, Ефимыч?
– Поджар то, Сосновая Горка-то запылала.
– Да ну?
Си Унь вспомнила мясных мух, залитое бензином лицо солдата.
– Вот те и да ну. Глядишь, и деревня наша сгорит к ебани матери.
Старик вдруг откинулся назад, упершись в стенку будки, и расхохотался, показывая голые десны.
– А дыма не видно, – равнодушным тоном сказала Си Унь.
– Дык ветер-то в обратную сторону был, к Кириллограду вся гарь направилась. Каб в нашу сторону ветер, дык уж сгорела бы деревня к хуебене матери. Только косточки б осталися.
Тон, с которым старик говорил это, заставил Си Унь поежиться: казалось, Ефимыч жалеет, что ветер направился не в сторону деревни.
– Автобус, – сообщил Иван.
Раздолбанный ПАЗик подрулил к остановке. Шофер был чем-то похож на Ефимыча, только моложе.
– Где ты там ездишь, еб твою мать? Полчаса тут жаримся.
– Заткнись, дед.
Старик полез в автобус, остановился перед водителем, забренчал мелочью.
– Ну, до свиданья, – шепнул Иван, передавая Си Унь сумку.