Весь Виктор Телегин
Шрифт:
Два десятка глоток громыхнули смехом. Но самое обидное, что фыркнули новые друзья - хоть вежливо, а все-таки. Конюх Пантелей до смерти забил мужика Сидора, а вся дворня смотрела. Удар в груди, трещат ребра, ломаются, льется из пасти Сидора юшка.
Кулаки мальчика сжались. Бросил мешок в сторону, кинулся на Кукольника. Раз - по яйцам. Согнулся в три погибели Кукольник, стонет. Коленкой - по роже. Так. Кровица из ноздрей - тонкими струйками. С ног валить. Вот! Теперь можно уродовать.
– Стой, Пушкин, -
Сашенька порывался достать до Кукольника ногой, да Пущин его не пущал.
– Образумься, Пушкин! Кукольник безобиден.
– По шее ребром ладони, - бормотал Сашенька, вырываясь.
– Угомони его, Иван, - умоляюще воскликнул Дельвиг.
Пущин вздохнул и, коротко размахнувшись, ударил Сашеньку в подбородок.
11
Очнулся Сашенька в темноте.
"Кирюха".
И тут же вспомнил: он не в уютной квартирке у Полицейского моста с Кирюхой, да дядей Базилееем, а в Лицее. Вспомнил Пущина, Дельвига, Кюхлю, приторную рожу Кукольника. Всхлипнул тихонько. Домой охота. А тут еще шорох.
– Кто там?
– Спишь, Пушкин?
Некто темный склонился над кроватью. Вильгельм Кюхельбекер, укутанный в простынку.
– Нет. Чего надо?
– Бабу ебсть пойдешь?
По - заговорщицки спросил Кюхля, с похотливцей в голосе. Вспомнил Сашенька лежащую на полу голую Палашку, ноги дебелые раздвинутые, розовое марево срама.
– Пойду! А какая здесь баба?
– Ну, уж точно не Трясущаяся Башка. Та не баба, а ведьма. Баба - это Сонечка Мардушкова, дочка дворника. Сладенький пирожок. Сиськи, жопа.
Кюхля почесал промежность.
– Ну, так идешь?
Сашенька - живо с постели. В простынку завернулся.
– Пошли.
Кюхля на цыпочках проследовал мимо кроватей с храпящими холмами.
– Спят, - вонюче засмеялся в ухо Сашеньке, - А мы ебаться идем.
Вышли из опочивальни, прокрались по коридору мимо директорской, мимо столовой и вшивой людской. Скрипнула дверь - и мальчишки на улице. Бррр! Прохладно. Даром, что июль. Жуки носятся над газовым фонарем. Перестукивает где-то вдалеке лошаденка запоздалого ваньки.
– Сюда.
Кюхля потянул Сашеньку к флигельку.
– Там дворник живет... И Сонечка.
При слове "Сонечка" на толстых губах Кюхельбекера мелькнула слюна.
– Тише, обезьяна.
Под ногой Сашеньки скрипнул камешек.
– Я не обезьяна.
Вот и флигилек. Сашеньке вдруг стало страшно.
– Кюхля.
– Чего тебе?
– А дворник?
– Что дворник?
– Дворник где?
– Дворника намедни выпороли, и сослали в деревню на три дни. За то, что к лошадям приставал.
– А.
– Не заперто, - радостно зашептал Кюхля.
Заглянул.
– Ого!
– Чего там?
– нетерпеливо Сашенька.
Искаженная похотью рожа Кюхли возникла перед ним, губы шевелились, как червяки- выползни.
– Там она, Сонечка. На кровати лежит. Срака голая.
– Срака голая?
– Ну, да.
Кюхля дернулся было в дверь, но Сашенька его задержал.
– Постой. Можно... я.
Вильгельм посмотрел на Сашеньку. Цыкнул зубом.
– Лады, хуй с тобой. Иди. Засади ей.
Сашенька на цыпочках - к двери. Не соврал Кюхля. В лунном свете белела жопа спящей Сонечки с черной дыркою промеж двух округлостей. Черная дыра. Простынка спала с плеч мальчика. Он плюнул на ладошку и обслюнявил поднявшийся хуй. Вот так. Подкрался к Сонечке. За печкой в дворницкой играл на скрипке сверчок. Пахло здесь щами и водкой.
– Аааа! Разъеби твою душу мать. Пиздаебаныйхуебань!
Сашенька пулей из флигеля. Кюхля понесся вслед за ним.
Вопли дворника звенели в ушах.
Через несколько минут и Кюхельбекер и Пушкин лежали в своих постелях. Да вот беда: простынка Кюхли была на месте, а вот Сашенькину держал в своих грязных руках голый и страшный дворник.
12
Выстроились лицеисты перед директором Малиновским. Страшно всем. А больше всего - Сашеньке. Потому что в руках у Малиновского - простынка Сашенькина. А рядом с директором - дворник. Мрачнее тучи. В носу пальцем ковыряет. Вынет соплю, да и в рот.
В шеренге рядом с Сашенькой - Кюхля. Тот спокоен. Лыбится.
Пущин, Дельвиг, Бакунин, Кукольник, Броглио, Вольховский, Горчаков, Гревениц, Данзас, Есаков, Илличевский, Комовский, Корнилов, Корсаков, Корф, Ломоносов Сергей, Мясоедов, Ржевский, Саврасов, Стевен, Тырков, Юдин, Яковлев. Все в сборе.
– Господа лицеисты.
Голос у Малиновского грубый, похож на лай простуженного пса.
– В нашем беспримерном учебном заведении произошло вопиющее преступление. Вот этот человек, - директор кивнул на дворника, жующего козявку, - пострадал от рук. Вернее, не от рук...
Директор побагровел, мучительно подыскивая слова.
Сашенька со страхом покосился на Кюхлю. Кюхля едва сдерживал смех.
– Не от рук, - кашлянул Малиновский.
– В общем, кто-то из вас совершил... Вернее, не кто-то, а владелец сей простыни...
– Василий Федорыч, - подал голос дворник.
– Можно я скажу? По-свойски?
Директор взглянул на дворника.
– Валяй, Сидор.
Дворник Сидор взял из рук Малиновского простынь, потряс ей в воздухе, как флагом.