Верую…
Шрифт:
Из письма от 18.XII.58 г.:
«…Больше всего я боялась вырастить из него баловня, о чем меня предостерегал еще мой отец. Родители мужа без меры баловали мальчика, считая его „вундеркиндом“, и без конца восхищались им. Я выросла в семье строгой (может быть, чересчур строгой), где проявление нежности, даже у женщины, считалось слабостью, к тому же я росла с раннего детства без материнской ласки и заботы. Я тоже чаще бывала сдержанна, неласкова. Сын пользовался относительной свободой поведения, выбора товарищей, но знал, что нарушать мои требования рискованно.
С сестрой они росли на ножах. Его будущую жену я узнала студенткой, я работала тогда в учебной части. Это была активистка,
Я уезжала, чтобы не мешать им быть по-своему счастливыми. Она же, однажды после моего отъезда, писала дочери, обрисовывая меня как черствую, неуживчивую… Писала, что я и в молодости не была хорошей матерью для детей. Вот эти последние слова она могла составить только из рассказов сына. Значит, это его мнение, значит, я и вправду чего-то не сумела. Может, и в самом деле надо было им дать отца, тогда я не была бы так поглощена борьбой за существование, могла бы быть больше и ближе с детьми!
Но — не течет река обратно…
…Года через два сын опять позвал к себе. Однако недели через полторы все повторилось, и я в тот же день уехала, прекратив переписку, и только через 7 лет, уже после войны, мы встретились, и пошло ни шатко ни валко…
Я Вам когда-нибудь перешлю его письма. Вообще я хочу ликвидировать свой архив, мои фото и другое — доисторическое. Если позволите, пошлю все это Вам. Для моих детей все эти письма и документы никакой ценности не имеют, для них все это — бумага, хлам, им они ничего не скажут — ни уму ни сердцу, а для Вас это — память обо мне или хотя бы в некотором роде документальное подтверждение моей автобиографии».
В этом же письме Н. С. писала:
«Раскрыть инкогнито отца я смогу только устно, есть кой-что рассказать, но бумаге я не могу доверить. Не будет ли у Вас какой-нибудь творческой командировки в наши края или мимо?»
А в постскриптуме того же письма сказано:
«Возможно, что я буду писать иносказательно — знайте, что это о нем».
Моих откликов на эти письма под руками у меня нет, они ко мне не вернулись. Исчезли именно те письма, где я спрашивал или просто упоминал об отце Наталии Сергеевны. А вот письмо, где, пользуясь довольно резкими выражениями, я осуждаю Наталию Сергеевну за ее обращение с жалобой на сына в «Комсомольскую правду», — это письмо лежит передо мной, заставляет меня краснеть, напоминая еще раз о том, что семь раз отмерь, прежде чем сделать что-нибудь.
Но это — между прочим. Хочу только напомнить, что ревизию в архиве Наталии Сергеевны наводила не она сама. Сама же она, как, вероятно, уже заметил читатель, постепенно и незаметно ревизует, пересматривает некоторые моменты своей биографии.
Да, как мы и думали, дед ее не кончал университета. Он носил генеральский мундир. Как и прадед. И, вероятно, прапрадед. Зачем же ей это понадобилось — приписывать самодуру-деду университетский ценз? А так — для анкеты. Когда-нибудь, очень давно написалось и с тех пор пошло. Не писать же было, в самом деле: царский генерал. Вот и писала:
«Отец. Служащий. Учитель (преподаватель истории и географии).
Дед. Профессор. Окончил Московский университет.
Место и год смерти отца. Не знаю. В 1910 году отец вторично женился, и с тех пор мы с ним почти не встречались. Предположительно 1929–30 г.».
В следующем письме (новогоднем, поздравительном, где пожелания новых книг, здоровья, счастья, а для Маши — «елки на славу!») —
Прелестная молодая женщина с грустноватым и все-таки по-мальчишески усмешливым лицом.
Нет, она не такая, какой нарисовала ее невестка. Совсем не такая. Она — добрая, хорошая. Вглядитесь в эти глаза. Разве это черствый человек? Доброго и хорошего ждет она и от жизни, хотя жизнь уже успела достаточно постегать ее.
Фотография датирована 1910 годом. Значит, Тата уже замужем… Сидит, склонив голову, опершись на подлокотник дорогого кресла в ателье дорогого фотографа. Кажется, Деньера. Черты лица — не «классические», к этому лицу пошло бы не нарядное бальное платье, не шелк и гипюр, а — черкеска или амазонка.
И все-таки — милая, женственная.
Приятно читать и перечитывать трогательную надпись на обороте карточки — знак признательности «за чуткую отзывчивость».
А на другой день приходит еще письмо, большое, на 12 страницах.
«…Хотя и неудобно занимать Ваше внимание чтением столь обширного материала личного характера, но Вы коснулись больной темы. Я долго молчала, хранила все в себе, а это тяжело. Как же я была рада, что встретила человека, перед которым можно высказаться…»
Дальше — о том, что мое последнее письмо (из Москвы, куда я ездил на писательский съезд) всколыхнуло ее московские девичьи воспоминания… Спрашивает о монастырях, о театрах, о ресторанах. Сохранились ли, хотя бы под другими названиями, ресторан Тестова, «Московский базар»?
«…У Тестова знаменитые расстегаи с рыбой, уха и вообще русская кухня, а официантов называли „половыми“, и были они в белых рубахах с поясами и в белых передниках „а ля рюсс“. Кстати, знакомо ли Вам произведение Мятлева „Записки m-me Курдюковой“ — о ее поездке за границу? Это — произведение единственное в своем роде. Выдержки из него я помню до сих пор.
Скажите: произведения Ал. Толстого — поэта — запрещены? О них не знают ни в библиотеках, ни в Книготорге.
…Моему отцу пришлось присутствовать по долгу службы на коронационных торжествах во время знаменитой „Ходынки“. Помню, шел разговор о том, насколько чувство стадности овладевает толпой, даже если эта толпа состоит из людей, которые в одиночку не совершили бы этих поступков.
Для народа были приготовлены подарки, какие-то лакомства, завязанные в ситцевые платки специального „коронационного“ рисунка и с соответствующей надписью. Какое-то количество таких узелков с теми же дешевыми сластями были положены невдалеке от высоких лиц, прибывших на коронацию. Кто-то из распорядителей, обращаясь к лицам, находившимся в царской палатке, предложил ознакомиться с подарками для народа. И вдруг эти высокопоставленные особы, „цвет общества“, кинулись к этим жалким узелкам и создали такую давку, что великий князь Владимир, человек довольно плотной комплекции, выдираясь из этой давки, начал работать локтями и закричал:
— Господа, я не хочу погибнуть на Ходынском поле!..
Вскоре и все остальные „очухались“ и почувствовали себя очень неловко…»
Много в этом письме о сыне, о дочери, о зяте. О том, что дочь зовет ее к себе.
«Но неужели мне лезть в эту петлю?
…И дочь, и сын упрекают меня в том, что чужие мне ближе, чем они, кровные родные. Да, не скрою, в трудные минуты жизни чужие чаще протягивали мне руку помощи! Почему же я, педагог, сумевшая ладить в школе, и со студентами (ладить, но не „подлаживаться“), не сумела этого в своей семье? Это и больно и горько!
Да, вот такие дела творятся на свете.
…Забросала я Вас своими письмами.
А Ваше письмо, как всегда, подняло мое настроение — спасибо!!!»