Верую…
Шрифт:
— Не знаю. Но я что-то боюсь за вас. Мне кажется, он вас не стоит.
…Вечером, когда детей уложили спать, тоска выгнала Тату из дому. На улице шел мокрый снег, пришлось вернуться за зонтиком. Так под этим полудождем-полуснегом бродила она часа полтора по царскосельским улицам. Во многих домах уже погасли окна, люди спали. Но вот в небольшом особняке — угол Московской и Церковной — ярко светятся четыре окна. Перед окном стоит автомобиль с погашенными фонарями. Бродят какие-то фигуры. Кто-то пошел за ней, кто-то коротко свистнул. Она заспешила из темноты на свет…
Кого,
У кинематографа «Тиволи» приманчиво светились два ярких молочно-белых электрических шара. Она подошла, посмотрела афишу: что сегодня идет? Шла новинка сезона! «Историческая драма в 8-ми частях „Капитанская дочка“».
Не думая долго, зашла, купила билет. Из зрительного зала, из-за черной пыльной портьеры доносилось бряканье рояля. Играли почему-то из «Данс макабр» Сен-Санса. Она вошла, стрекочущий луч, серебристо летевший из будки механика, ослепил ее. Пригнувшись, она поискала место. Свободных мест было много.
Что происходило на экране, она не сразу разглядела и поняла. По широкой реке плыли плоты. На плотах стояли виселицы. Покачивались, покручивались тела повешенных. «Ничего себе, нашла развлечение», — усмехнулась Тата. Но все-таки досмотрела картину до конца — до той сцены, где в аллеях Царскосельского парка Маша Миронова встречает императрицу, опускается перед ней на колени… Потом был дивертисмент — на узеньком просцениуме перед экраном выступали куплетист, фокусник, «женщина без костей» в блестящем черном трико. Потом показывали французскую военную хронику. Окопы. Орудия. Залпы. Взрывы. Бегущие солдаты в металлических шлемах. За хроникой шла видовая — Неаполитанский залив или Лазурный берег. Как всегда, видовая была подсвечена, окрашена в голубовато-зеленый цвет. Наташа не сразу поняла, что напоминала ей эта дымчатая голубизна. Ах, да! Молитва в Гефсиманском саду — витраж в домовой церкви Кауфманской общины.
У нее вдруг застучало сердце, заслезились, затуманились глаза.
— Господи, да минует меня чаша сия, — то ли подумала, то ли вслух сказала она. И тут же очнулась, испугалась:
«Какая чаша? О чем я? С какой стати я вдруг раскисла? Ведь все хорошо. Скоро вернется Борис. Дети здоровы. Папа? И папа — здоров, не на войне, в глубоком тылу…»
Но тоскливое, тревожное чувство не проходило. Она не стала ждать начала «Капитанской дочки» и, как только загорелся свет, поднялась и вышла из кинематографа.
…Все окна в доме были темные, только в детской чуть заметно расплывался в черном стекле малиновый огонек лампады.
«Спят мои поросятки», — подумала она с нежностью. И ей стало стыдно, что она ушла из дому, бродила под дождем по спящему городу, смотрела в кинематографе какую-то глупую
«Что их там так веселит?» — подумала она, хотела зайти на кухню, но задержалась у двери.
— А яму что — зявать? — говорил денщик Петр. — Дурак он, что ли, зявать? Один вот так-то зявнул, и знаешь что было…
Он сказал неприличность.
Громко, заливисто засмеялась горничная Клаша. Ее перебила няня Фиса:
— Да полно тебе, Клашка! Подавишься. Не дурак он, а подлец! Всегда говорила и сейчас скажу: подлец, первой гильдии подлец!
Клаша смеялась, не переставая.
— Любит, значит, — басом сказала кухарка Варя. — Любов.
— «Любов»?!! Четыре дома на Морской улице — вот и вся твоя любов.
— Нет, тетя Фиса, это неправильно, — сказала, задыхаясь от смеха, Клаша. — Кто видел, говорят, она красавица.
Наталия Сергеевна вернулась в прихожую, открыла входную дверь и громко хлопнула ею.
Голоса на кухне смолкли. Выскочила Клаша:
— Барыня?!
— Да, я, — сказала Наталия Сергеевна.
Вышла и няня Фиса. И денщик Петр выглянул.
— Чему вы там так заразительно смеялись?!
Клаша, принимая у барыни пальто, фыркнула. Няня Фиса строго на нее покосилась.
— Это она — вертихвостка. Глупости, барыня, болтовня всякая…
— Хорошо. Дети спят? Ируся не плакала?
— Нет, заснули оба сразу. Как убитые.
— Телефон не звонил?
— Не звонил.
— Ну, идите спать. Уже поздно.
…Телефон позвонил на другой день после обеда.
— Это я, — услышала она бодрый голос мужа.
— Как? Ты уже ходишь?
— Я уже дома.
— Как? Что значит дома? Откуда же ты говоришь?
— Видишь ли, Натали, нам надо с тобой, так сказать, дружески поговорить.
Голос у нее сорвался, пискнул, как у маленькой девочки;
— О чем?
— Короче говоря, я не могу… врачи предписали мне полный, так сказать, покой. Я у своих.
Она молчала, смотрела в черный рупорок аппарата и не находила слов, не знала, что сказать. И вдруг слезы, нежданные, непрошеные, закипели у нее в горле.
— Хорошо… да, — быстро сказала она и с усилием, не с первой попытки повесила на крючок трубку.
Он тут же еще раз позвонил. Она сдернула трубку в глупой надежде: а вдруг он сейчас скажет: «Я пошутил».
Бархатный голос его и в самом деле смягчился:
— Что ж ты, милая, так невежливо повесила трубку! Нехорошо. Обиделась? Не надо.
Она не могла разжать губы, сказать «да» или «нет».
— А я слышу, как ты дышишь. Дышите! Не дышите! Еще раз дышите… Дети здоровы?
— Да.
Он помолчал.
— Ну, завтра или послезавтра, если врачи позволят я заеду, увидимся…
Приехал ой на другой день. Поцеловал ей руку, прошел не в кабинет, а в гостиную и сел, как визитер, за круглым столиком у окна.