Верую…
Шрифт:
В Александринке я видела и Ермолову, и Савину, и Варламова, и Стрельскую, и Давыдова. По воскресеньям бывала на дневных спектаклях в Народном доме. В оперу труднее было достать билеты, но известные оперы я прослушала почти все, слышала Шаляпина, Собинова, Липковскую… А живя в Москве, видела игру таких корифеев, как Яблочкина, Садовские, Южин, Станиславский, Качалов. Отец не жалел на это денег. А „Горе от ума“ он мог от начала до конца читать наизусть — такая у него была память. Смотрела я и В. Ф. Комиссаржевскую. Вяльцева мне не нравилась ни внешностью (вся залита была бриллиантами), ни исполнением.
Ну, заговорила Вас, наверное, до упаду!
Поправляйтесь! Долго ли Вы еще в больнице? Навещает ли Вас дочурка? Поцелуйте ее. Будьте молодцом!»
Я все еще лежал в больнице. Возможности писать часто и помногу у меня не было, зато от Наталии Сергеевны письма приходили чуть ли не ежедневно, а бывало и по два в день. В больничной тягомотной обстановке было интересно не только читать и перечитывать эти обстоятельные послания, но и раздумывать над ними, разгадывать их, как ребус или кроссворд, угадывать то, что было спрятано там между строчками. С каждым разом это спрятанное, скрытое, утаенное проступало ярче, контрастнее, отчетливее, как на негативе или на переводной картинке.
«Отец преподавал в трех-четырех учебных заведениях». «При одном из этих заведений у него была квартира».
Где же он преподавал? Если жил при учебном заведении, значит заведение было закрытое. И, конечно, мужское. А какие закрытые мужские заведения существовали в то время в Петербурге? Не считая лицея и училища правоведения, только военные: кадетские корпуса и юнкерские училища. Значит, отец Наталии Сергеевны был военным — о чем, впрочем, уже давно можно было догадаться. И учился он, в таком случае, тоже в военном училище, если не в Академии. И служил в Ахалцыхе, Сальянах и в форте Александровском не на почте, не в акцизе и не в каком-нибудь частном банке, а — «на линии», как офицер, профессиональный военный.
Всему этому подтверждение отыщется в последующих письмах Н. С. Маркевич. Но, как увидит читатель, и в этих, новых письмах Наталия Сергеевна все еще маскируется, остерегается, «да и нет не говорит, черного и белого не называет». Не знаю, как для читателя, а для меня за этим не только причудливый характер, но — целая биография, и не какая-нибудь одна биография, а множество биографий, судьба поколения.
К случаю скажу, что и сам я много лет, заполняя анкеты, в графе «отец» писал: служащий, позже стал писать: военнослужащий, и никогда «офицер», хотя отец мой в августе 1914 года ушел на фронт из запаса в чине подпоручика (по нынешнему лейтенант) и выше штабс-капитана не дослужился. Но то — анкета, официальный документ, а тут частные, задушевные письма, обращенные к человеку, которого только что от сердца благодарили за «почти сыновнее отношение»! И все-таки негатив проявлялся: на плечах человека стали проступать эполеты…
Из письма от 2.IV.68 г.:
«…Не сердитесь на меня за мою болтливость, вообще-то я очень сдержанна и мало откровенна… Все дело в том, что Вы сумели „найти ключ“…
Теперь вернусь к школьным годам. Отец определил меня в интернат, то есть в закрытое учебное заведение для сирот и полусирот, на полное гособеспечение. Нас одевали, кормили, готовая стирка, учебники, тетради, ручки, перья — все бесплатное. Курс учения 7 классов и 2 педагогических, т. к. все мы были дети малообеспеченных родителей и нас готовили в народные учительницы или гувернантки в богатые семьи…»
Бедная девочка, диккенсовская сиротка, из которой хотят сделать гувернантку в богатую семью!..
Тут невольно задумываешься. На что же рассчитывала Наталия Сергеевна, заученно повторяя эти фразы из своей служебной автобиографии. Ведь еще совсем недавно, в предыдущем письме, она рассказывала о компаньонках, которых нанимал для нее отец, о светских приемах, об амазонке, о ложе в императорских театрах!..
И что это за интернат в Петербурге 1900-х годов?!
Ниже в том же письме на восьми плотно исписанных страницах
«На сладкое каждый день 1 кондитерское пирожное, в пост — кисель, который мы очень любили».
Нет, конечно, это не сиротский приют — из тех, которые мне были хорошо знакомы и по литературе, и по собственным детским впечатлениям.
«Белье нам меняли 2 раза в неделю, носовые платки — каждый день».
«Национальной розни между девочками не было. Вместе с русскими воспитывались у нас и украинки, из Белоруссии (мало), армянки, татарки, грузинки, осетинки, даже одна персианка. Это была девочка из какой-то опальной династии. В 900-х годах, когда она кончила учебу, там опять был какой-то переворот, она пришла к власти и ввела большие перемены в положение женщины своей страны, ввела школьное образование для девочек. Звали ее Зиба, а фамилии не помню».
«Наука.
Главный упор был на нашу грамотность, литературу русскую и западную, знание языков, французского и немецкого, арифметики. Географию, математику, естествознание, физику — все это проходили курсом очень сокращенным. Зато учили нас рукоделиям, музыке и пению — церковному и светскому, танцам, немного занимались гимнастикой. Заучивали наизусть помногу и русские тексты и иностранные. Баллады Жуковского, гекзаметры Гнедича из Одиссеи и Илиады, французских классиков. Зато Тургенев или Гончаров были нам недоступны. Из „Обломова“ проходили только детство Илюши».
Из письма от 9.IV.58 г.:
«На той неделе я закидала Вас письмами, а потому сделала небольшой перерыв, а то эдак и оглушить можно человека, да еще больного».
Письмо — продолжение предыдущего. То, что еще вспоминалось: уроки рисования, типы учителей и учительниц, мелочи быта…
«В „царские дни“ нам выдавали по 100 гр. хороших конфет в красивых коробочках с картинками. На масленицу и в дни каникул отличниц из двух старших классов возили в каретах в театр. На Рождество для старших классов устраивали бал…
Нам разрешалось иметь деньги на сласти, ленточки в косу и т. п. Деньги хранились у воспитательницы. За покупками ходила техничка».
А в следующем абзаце:
«Несколько слов об обслуживающем персонале — о тех, кто убирал комнаты, классы, стирал на нас и т. д. Это были девушки из „воспитательного дома“, так называемые „незаконнорожденные“…»
И еще ниже:
«Да, я же еще ничего не сказала о заведующей нашей школы. Это была пожилая высокопоставленная особа — княгиня Волконская, очень добродушная, простая в обращении.
Могла бы рассказать Вам о посещении „высоких гостей“, но о них, если хотите, напишу, когда Вы будете дома».
У письма опять два постскриптума:
«P.S. В раннем детстве для меня мучительны были мясные блюда: жую, жую, а проглотить не могу, а отец требует: „Пока не съешь все, сладкого не получишь и из-за стола не встанешь“ — да еще следит, чтобы я собаке не кинула. До слез доходило. Не заставляйте так свою Машеньку!
P. P. S. Училась я на 10-й линии В. О.».
Мне достаточно было разыскать у себя в шкафу путеводитель по Санкт-Петербургу за 1903 год, чтобы установить, что на 10-й линии Васильевского острова в доме № 3 помещался в то время Женский патриотический институт. То, что в этом институте, как и в других подобных заведениях, воспитанницы находились «на полном гособеспечении», сомнений у меня не вызывало, но я сильно сомневался в том, чтобы княгиня Волконская именовалась завшколой, что за воспитанницами наблюдали не классные дамы, а воспитательницы и что обслуживали девочек не горничные, а технички.