Верую…

Пантелеев Леонид

…Душа полна такой тоской, А ночь такая лунная.

…Сытно и с удовольствием пообедав, проглядев газеты, он хотел на полчаса прилечь, поспать, но, уже стягивая сапоги, понял — не уснет. От всего — и от белой ночи тоже — чувствовал возбуждение, как от вина. Развязав тесемки на папке, разложив на столе тетради со стенограммами, сел работать.

Часа два-три занимался — правил и делал выписки — без электрического света, потом включил лампу под фаянсовым зеленым, густого ломберного цвета абажуром.

В открытые настежь окна летели далекие запахи моря, их перебивал запах гари от соседних фабрик. Закончив работу, когда за окнами уже побледнело небо и зеленая лампа на столе стояла ненужным напоминанием об ушедшем дне, Александр Александрович извлек

из ящика тетрадку дневника и сделал обстоятельную запись, закончив ее такими словами:

«…С гарнизоном нет сладу. Не верят комитету, не дают заключенным, которым прописано, молока и яиц. Сторожит все одна стрелковая рота… Хотят обратиться в Совет солдатских и рабочих депутатов. Манухин с комендантом поехали к Луначарскому, чтобы он хоть повлиял.

Есть в этом внешне нелепом положении одна глубокая русская правда. Русский человек (часть его души) судит не за дела, а за то, как люди себя носили. Поэтому вот это „посиди на нашей солдатской пище“. С этой точки зрения, мы все, интеллигенция, несем вину. Это понял бы… Распутин. Все это — бездны русского духа… пропасти его…

К ночи — выписки из Хабалова (увлекательное описание дней революции)».

72. ПИСЬМА ИЗ РОССОШИ

Из письма от 19.XI.60 г.:

«Дорогой друг!

Ваше письмо, адресованное в Россошь, на этот раз шло почему-то бесконечно долго, я уж боялась, что Вы не получили моего предыдущего письма и не знаете о моем возвращении.

…То, что Вы написали мне о Сергее Семеновиче, вернее, о тех авторах, которые о нем упоминали, было для меня полнейшей неожиданностью.

О сочинении Блока „Последние дни императорской власти“ я даже не слыхала. Да, Вы правы: с ним я могла не один раз встретиться в крепости, но должна признаться, что в те годы я его не читала, слышала только, как о „модном поэте“, а портретов его вообще не видела.

В каком же духе и в каком освещении фигурирует мой отец в этих названных Вами сочинениях? Мне думается, что отзывы этих авторов не одинаковы: точка зрения, например, Эренбурга не может совпасть с позицией Шульгина.

За все, что Вы мне расскажете, я буду Вам бесконечно благодарна.

Что Вам сказать о моей здешней жизни? Дышится мне легче, но за то время, что я прожила в большом городе, я снова успела приобщиться к цивилизации и теперь мне труднее обходиться без ее благ.

Хотя вся необходимая арматура давно мною закуплена, я до сих пор, уже несколько месяцев, живу без электричества. Слабая керосиновая лампочка настолько испортила мое зрение, что меня приняли, как я уже писала Вам, в ВОС (Общество слепых).

Я писала в райгазету. Заметку напечатали, и на следующий же день начальник ЦЭС прислал монтера. Тот обещал в ближайшее время „подключить“, а я пообещала — не успокаиваться, пока не доведу работу до конца.

…Вообще-то я здорова, насколько это возможно в мои годы: делаю многое, о чем когда-то не имела понятия, — принесу ведро угля для плиты, ношу воду, иногда рублю дрова, стираю. Но, как правило, после такой физкультуры лежу час-полтора и не сразу проходит боль в спине».

Из письма от 2.XII.60 г.:

«…Опять целую вечность нет от Вас писем, и Ваша Шехеразада не знает, о чем говорить, с чего начать. Пока не получу от Вас вопросов, буду писать все, что придет в голову.

Вот почему-то вспомнился один из невеселых (хотя далеко не самый невеселый) случаев, которых было так много в моей жизни. Этот скорее трагикомический, чем трагический.

Во время гетманства Скоропадского я приехала из деревни в Киев в гости к своему двоюродному брату и дяде. Брат работал сторожем в каком-то гараже, а вечерами играл на скрипке в оркестре большого кинематографа… Впрочем, это к делу не относится. Я привезла с собой часть драгоценностей для реализации. Это был массивный гарнитур (брошь и серьги), за который я рассчитывала получить солидную сумму. Вещи эти перешли ко мне от бабушки — ее свадебный подарок. Я знала, что вещи эти из Парижа. Я их почти не носила из-за их громоздкости. Каково же было мое разочарование, когда в ювелирном магазине мне предложили за них мизерно ничтожную сумму. Сколько именно „карбованцiв“, уж не помню. Я обошла всех ювелиров Крещатика, и везде давали приблизительно ту же сумму. Тогда я попросила объяснить: в чем дело? Ведь одно золото сколько должно стоить! И вот что мне рассказали в одном магазине

и подтвердили в другом.

Меня спросили:

— Чьи это вещи? Кто и когда их покупал?

Я ответила, что вещи принадлежали моей бабушке.

— Правильно, — сказал ювелир. — Это пятидесятые годы прошлого века.

— Да. Совершенно верно, — сказала я с удивлением.

— Так слушайте, — сказал ювелир и объяснил мне, в чем дело.

Оказывается, в 50-е годы в России появились украшения — кольца, колье, броши, серьги — из Парижа. Как все заграничное, французское, они пользовались успехом и ценились дорого. Но это было не золото, а хорошо вызолоченный чугун.

Остальные драгоценности я проела через Внешторг и Торгсин…»

73. «ВЕРЕВОЧКИ»

Из письма Н. С. от 12.XII.60 г.:

«…В предыдущем письме я Вам пожаловалась на некоторые трудности моего здешнего быта. Признаюсь: это была минута слабости. Вообще-то я очень спокойно чувствую себя в моей маленькой квартирке, где в одной комнате — и гостиная, и спальня, и кабинет, и даже кухня. Сделав запасы овощей на зиму, я занимаюсь теперь реставрацией зимней одежды…

Сижу, работаю, а мысли о прошлом набегают одна на другую.

Поделюсь с Вами мелкими фактами-„веревочками“.

Перечитывая на днях Вашу повесть „Ленька Пантелеев“, я вспомнила одну странную девушку.

Когда отец был начальником Николаевского кавалерийского училища, к нам поступила горничной девушка, непохожая на прислугу. Я только что вышла из института, училась на кулинарных курсах и на курсах иностранных языков. В то время я почему-то часто прихварывала. Аннушка подсаживалась к моей кровати, и мы подолгу беседовали. Правда, на наше „панибратство“ косились.

О чем же мы говорили? Аннушка была начитаннее меня. Рекомендовала мне, что читать. Мы в то время получали приложение к „Ниве“ — сочинения Лескова, Мельникова-Печерского, Достоевского и многих других. Аннушка всех их знала и хорошо говорила о них.

Конечно, эта начитанность горничной поражала меня, но я ни с кем из близких не делилась своими наблюдениями, чего-то, сама не знаю, боялась.

Свои обязанности она исполняла исправно. В выходные, уходя „со двора“, она надевала каракулевую шапочку, брала каракулевую муфточку и вообще не была похожа на работницу, а на барышню, о чем я ей не один раз говорила. Она посмеивалась и вообще относилась ко мне как к наивному ребенку. Меня почему-то это не обижало. Иногда она просила меня написать за нее письмо, как она говорила — ее жениху. Записки были какие-то странные, очень короткие и какие-то не очень ласковые. Адресовала она их на Пушкинскую улицу в меблированные комнаты „Пале-Рояль“, но кому, я, конечно, не помню. Там не было ни поклонов, ни каких-либо лирических излияний, а какие-то деловые вопросы или извещения о встрече.

Бывали случаи, когда она отпрашивалась у меня в неурочное время. Я всегда отпускала ее.

На Рождество я уехала в деревню к тетке и пробыла у нее до Крещения, то есть недели две. Когда я вернулась, Аннушки в нашем доме не было, на ее месте была другая. Я пыталась расспрашивать, где она, мне отвечали, что Аннушка — в больнице.

— Где? В какой? Чем она больна?

Но отец дал понять, что вступать в дальнейшие расспросы мне не следует.

…Писала ли я Вам, что, как рассказывал мне дед, раньше наша фамилия писалась через букву „Р“, но кто-то из предков ошибся, написал „Л“, и с тех пор Хабаровы стали Хабаловыми… Тот же дед говорил, что когда он после войны 1857 г. приехал в Новгородскую губернию, то был записан в „Бархатную книгу № 12“ со всеми будущими потомками…

…Вы как-то правильно заметили, что в Лефортовском юнкерском училище, по-видимому, учился Куприн. Но это было значительно раньше, при другом начальнике.

Отец учился в военной гимназии в одно время с Надсоном. Он рассказывал, что над Надсоном там смеялись, как над евреем. Говорил об этом отец с осуждением и возмущением — будучи настоящим русским патриотом, он вместе с тем не терпел насмешливого или пренебрежительного отношения к другим национальностям.

…В Москве, в Лефортове у нас было 7 комнат на троих плюс комнаты прислуги и кухня. В Петербурге, на Б. Спасской, когда отец был начальником „Павлонии“, у нас было 17 комнат — целых пол-этажа. Вот в какой „тесноте“ я тогда жила! И странно, и стыдно подумать об этом… Из прихожей попадали в приемную, где стояло училищное знамя, рядом — кабинет отца, зала, гостиная, моя комната и комната бабушки. Во двор выходили спальня отца, столовая, комната экономки, затем шли комнаты прислуги: лакея, кухарки, горничной…