Верую…
Шрифт:
Мой отец очень любил места, где он вырос. Дом был деревянный, обшитый тесом, окрашен серовато-голубой краской, с мезонином, куда вела крутая внутренняя лестница (ступеньки которой я „пересчитала“ как-то лет пяти). Наверху было две комнаты с деревянными балконами во двор и в сад. У балкона во дворе висел довольно большой колокол, в который звонили в плохую погоду для заблудившихся путников. Внизу в доме было 9 комнат: девичья, детская, спальня родителей, кабинет хозяина, прихожая (окна во двор), классная, зала, гостиная, столовая (окнами в сад)… Перед домом были разбиты клумбы с цветами, на одной из них и до моего зрелого возраста сохранился бордюр
Опуская убранство комнат (если интересно — напишу потом), возвращаюсь к биографии.
Окончив военную гимназию (как назывались тогда кадетские корпуса) и артиллерийское училище, отец вышел в казачью часть (были его фото в черкеске), участвовал в русско-турецкой войне. После войны служба в горных местах: Ахалцых и Ханкейды, куда вела только конная тропа… Затем Академия Генерального штаба, окончание ее с отличием; командировка во Францию, где он получает орден Почетного легиона. По возвращении — командир роты Егерского полка — для ценза. Потом лекторская деятельность в обоих артиллерийских военных училищах, в Пажеском корпусе (где, по признанию Игнатьева, были лучшие преподавательские силы), Михайловская артиллерийская академия и Академия Генерального штаба. В начале 900-х годов — инспектор Николаевского кавалерийского училища, откуда — в Выборг комбатом, затем Москва — начальник военного училища, опять Петербург — начальник Павловского военного училища, наказной атаман Уральского войска и снова Петербург… Много орденов русских и иностранных — эти последние в связи с приездом всяких „высоких гостей“. Последний орден — Белого орла с лентой через плечо. Помните вопрос К. Р.: „А дочь довольна?“
Это по случаю получения именно этого ордена.
Все братья отца тоже были военные. Ни у кого из них детей не было: женились поздно, погибли или в первую войну, или сразу после нее. Один из дядей был женат на дочери Демидова Сан Донато (незаконной, от какой-то итальянской певицы). Она была очень красива: жгучая итальянка, но взбалмошная.
Никого уже нет.
Пишите, спрашивайте, буду рассказывать обо всем, что вспомнится».
Однако долгое время Наталия Сергеевна об отце своем не писала мне и вообще к прошлому не возвращалась. Всю весну и все лето 1961 года ее помыслы были сосредоточены на предстоящем переезде к сыну. Конечно, я не отговаривал ее от этого шага. Как я мог? «Живу ожиданиями переезда», — писала она. И в следующем письме: «Еду! Решилась!»
И тут же объясняет:
«Знаете, что повлияло на меня, явилось толчком к моему решению? Одна короткая фраза в письме сына, что „без меня в их доме стало пусто“».
Много ли надо человеческому сердцу?
Пишу ей: правильно поступаете.
И в другом письме:
«От души хочу, чтобы наладились у вас отношения и чтобы все вы не только знали и помнили, но и всегда чувствовали сердцем, что вы — близкие».
Вывожу на бумаге эти хорошие, правильные слова, а сам знаю, знаю (и она, должна ведь, знает, но не хочет знать, зажмуривается и забывает), что ничего путного из этой поездки не выйдет, что пойдут прахом все благие намерения, все мечты и надежды.
«Я полна ожидания отъезда, — пишет она, — и готовлюсь к нему. Как-то уже привыкла к той семье, и мне их, представьте, недостает. Уверена, что Вы порадуетесь этому».
Нет,
А она и в самом деле деятельно готовится к отъезду, пересылает на имя сына бандеролями книги, ликвидирует «движимое имущество».
«Продаю задешево, т. к. в комиссионном, в связи с денежной реформой, застой. Помогает распродаже ходячее радио, которое у нас в городе работает исправно».
И в том же письме:
«У меня какое-то чувство крутого подъема, достигнув которого я совершу „все земное“, окажусь у тихой пристани, когда не надо будет вечно заботиться о себе.
Устала я и только теперь ясно почувствовала это».
Мысли об отъезде и сборы к нему не мешают ей, однако, жить «злобой дня», вести переписку с друзьями, с редакциями, много читать, активно работать в обществе слепых… В курсе городских дел держит она постоянно и меня. Через три-четыре дня мне становятся известны все россошанские сенсации:
«Вчера в Россоши останавливался на 10 минут правительственный поезд, Н. С. выходил на перрон к толпе приветствовавших его граждан. Каковы были вопросы и ответы — еще не знаю».
«…Недавно у нас в городе было такое загадочное явление. В конце января на путях около вокзала ползали по снегу какие-то мухи, точно налитые кровью…»
Накануне она была у соседей, «смотрела в телевизор героя-космонавта и слушала его голос».
Как и раньше, делится она со мной мыслями о прочитанном.
«Читая „Вратаря республики“ Кассиля, я была поражена образом дочери профессора Токарцева Лидии: сколько в ней общего с моей дочкой Ириной — тип девушки, ко всему относящейся свысока, со всеми запанибрата! Значит, когда Кассиль писал этот роман, такой тип был распространен, и, знаете, мне от этой мысли стало как-то легче…»
Летом 1961 года приезжала к Наталии Сергеевне из Сибири внучка Рита, дочь Ирины… Не хочу в подробностях рассказывать об этой гостье. Молодая женщина эта, получившая высшее образование, уже побывавшая замужем и разведенная, работала тогда почему-то «в области торговли», то есть продавцом в магазине. В свое время она писала бабушке очень ласковые письма, некоторые из них хранятся в моем архиве. Но вот какими словами сообщает мне Наталия Сергеевна об отъезде Риты:
«Уезжая, внучка просила у меня денег, чтобы дорогой что-то купить, а на месте перепродать втридорога. Я довольно грубо отказала. Расстались мы холодно, и обе понимаем, что навсегда…»
Внучка уехала, а сама Наталия Сергеевна все еще сидит в Россоши. Давно уже проданы столы и стулья, железная кровать, кухонная посуда, электрические плитки, остатки угля… Давно уже спит Наталия Сергеевна на топчане, завтракает и обедает на подоконнике… А отъезд ее из месяца в месяц откладывается.
В августе она сообщает мне, что «провела читательскую конференцию среди своих слепых. Это — моя лебединая песня. Там я от всего этого отдохну, займу свой угол… Что ж, всему свое время, пора и честь знать. Скоро трогаюсь».
Но и в августе ей не удается уехать: сын и невестка в Кореизе, на курорте, пишут ей оттуда подробные и «очень теплые письма». А у нее — вспышка нервной экземы.
«Эта экзема посещает меня с молодых лет в „решительные минуты“ жизни, и лечить ее врачи не берутся. Говорят — успокоитесь, и все само собой пройдет… Так и бывает. Но вот что-то не успокаиваюсь на этот раз…»