Вершители Эпох
Шрифт:
Они больше не были на площади отступников — теперь это была пустота, и самой Вайесс там тоже не было — только её сознание, пока полупрозрачное, похожее на расплывчатый мираж даже для неё самой. Потом появился Он, и ничто раскрасилось, поплыло бело-чёрным по бесконечному горизонту. Вайесс протянула руку — теперь у неё было тело. Рука погрузилась в молоко, смешанное с нефтью, и от пальцев полетели брызги ускоряющегося водоворота, разряжая воздух солёными искрами. Потом появились вещи, и горизонт стал отдаляться, постепенно превращаясь в одно разноцветной зарево, а они всё возникали в воздухе — все переменчивые формы и очертания, меняющиеся так быстро, что глаз физически не успевает следить.
— Это место — невозможность. Здесь всё, что существует, разделяется на бесконечность,
— Это что-то вроде белого мира? — Бог сел в кресло и прислонился к кожаной спинке, мягко отклонившейся назад. Одежда его переливалась. Он взмахом руки создал в воздухе три образа, и Вайесс где-то на подсознательном уровне поняла, что это — Прошлое, Настоящее и Будущее.
— Твоя энергия — это комок, частичка энергии Вселенской. Её триггеры — плохие воспоминания, переживания, страх, волнения о грядущем и волнение о прошедшем. Всё это — не «сейчас», и пока ты держишь что-то в себе, оно не даёт раскрыть потенциал, сковывает, держит в тобой же установленных рамках, но если соединить линию в точку, если сделать различное единым, оно становится цельным, нерушимым, как твои убеждения, как твоя любовь к миру, — Бог соединил три образа в один, и на небольшом шарике, оказавшимся у него в руке, что-то полыхнуло. — Призма мира — эмоции. Вместе с линиями времени они перемещаются сквозь тебя, перемешиваются с ощущением окружения, оставляют свой отпечаток на памяти. Призма — ещё не мир. Каждое чувство, возникающее в голове — это набор из маленьких частичек памяти, окрашенный личным отношением. Спроси себя: то, что ты чувствуешь сейчас: это — истинно, это — искренне? Эмоции, проходящие через тебя — они приемлемы?
Вайесс вспоминала, как уходила Макри, как уходили Бен, Келли, Мэл, Корас, пожранные ненасытным зевом загробной жизни, но ей не было ни горько, ни страшно. Это были просто воспоминания, и ей просто было радостно от того, что это «прошлое» было когда-то «настоящим», что те события произошли именно с ней, что некто принёс в её жизнь частичку, изменившую её как личность, сделавшую её сильнее, упорнее, правильнее. Вайесс подумала о том, что чувствует, и вдруг поняла, что наслаждается. Наслаждается преодолением себя, выходом за недоступную грань реальности, самоанализом. Ей нравился масштаб, который принял её, воспитал её, сделал из неё что-то большее, чем просто конечная линия времени. И ей нравился Он — само воплощение масштаба, квинтэссенция силы и твёрдости, нравился пылающий в Нём незаметный недалёкому взгляду огонь свободы убеждений.
— Своими руками убив своё прошлое, ты отказалась от сожалений. Пройдя через испытание, ты сделала своё будущее неопределённым. Теперь тебе нужно принять радость пути из ниоткуда в никуда, перехода от состояния к состоянию, движения твоей личной, отличной от всего остального истории. Принимать — значит в то же время отказываться. Удовольствие идёт параллельно страданию, сила — параллельно слабости, ошибки — параллельно правильности. Не совершив одного, не достичь другого. Взаимосвязь противоположностей — основа понимания мира, и когда ты поймёшь, какую силу рождает в тебе понимание, ты сможешь её использовать. Последствия — порождение не ошибок, но закономерностей. Эти закономерности необходимо вычислить, подчинить себе циклы собственного времени и превратить в нечто большее, чем просто «жизнь». Так боль, которую не способно вместить человеческое тело — боль мира — с принятием себя дарит энергию, жизненную силу, возможности целой реальности, искажённой в живом сосуде меньших масштабов.
— К этому ты меня готовил, для этого были тренировки на истощение, сражение на арене, проход через Стену? — Бог отрывисто кивнул. Или ей показалось. В Этом сгущающемся чёрно-белом мареве почти не было видно, и Он продолжил, почти не обратив внимания на вопрос.
— Научись идти вскользь обстоятельствам, сделай их своим союзником, а не врагом. Пусть они, как препятствия на пути реки, не останавливают тебя, а только переводят в новое русло — гораздо шире и просторнее прежнего. Линия существует всего одна, и прежде чем обвинять, вспомни, что только твои действия приводят к твоему будущему, только они
***
Джон Фолкс и Юнмин патрулировали, то вышагивая взад-вперёд за укреплениями, то садясь подальше — наблюдать за шугающей ветром темнотой, пластом прятавшейся за светом ламп. Иногда они спускались вниз — зажигать пару автоматических прожекторов, водящих по округе копья-лучи. Юнмин больше не курил, зато завёл привычку держать руки в карманах. Джона это не раздражало, как остальных, он даже не обращал внимания, так, мельком только. Джон молчал, как бы боясь сломать ночную тишину давлением дыхания, словно небо было из хрусталя, и готово было обрушиться на их головы в любой момент — либо градом звёзд, либо градом пуль.
— Если бы не облака, я бы рассказал про созвездия.
— Разбираешься? — спросил Джон, поднимая голову.
— Читал… Могу даже назвать несколько.
— Молодец.
— И луны не видно…
— Жалко, — Джон осторожно положил ему руку на голову, спутал мальчишеские волосы. — Я бы послушал. С удовольствием.
— Эй, — от неожиданности резко по привычке огрызнулся тот, но вспомнив что-то, смягчился и глянул на старика. Нет, «стариком» в прямом смысле слова Юнмин назвать его не мог — Джону на вид было лет тридцать, нет, даже не определишь — это из-за седины, она всё спутывает.
— Успокойся, — улыбнулся Джон. Они как раз стояли около прожектора, восьмёрками кружившего по полю. Свет мешал видеть ночью, так что пришлось отойти подальше, прежде чем зрение стало острее. — Смотри лучше. Вон туда.
Впереди была видна чернота — с такого расстояния только провал в песке, но Джон, когда парень на него взглянул, кивнул ещё раз, мол, смотри пристальнее. Юнмин пригляделся: там, где свет прожектора терялся в песке, будто засасываемый в огромную воронку, что-то шевелилось, перекатываясь невидимыми датчиками и тихо поскрипывая.
— Мина, — пояснил Джон. — Установили давно, ещё до нашего прихода. Нам повезло, что когда занимали пост, была ночь, так бы и не заметили.
— А днём? — поинтересовался парень.
— Днём не видно.
— Что за тип? — Юнмин взглянул на него снизу вверх. Он был невысокий, еле доставал макушкой до седых висков.
— Бесшумный, — объяснил Джон. — Многоразовый. Хапнет — сам не заметишь, так что осторожней. На всякий. — Юнмин долго стоял, в молчании переводя взгляд с винтовки Джона на мину, потом на ночное небо. Джон даже в темноте видел, что парню неловко. В таком возрасте нормально не любить тишину, в его же — наоборот, старость — это медленно, и всё же дурацкое предчувствие, принесённое паром из ртов, затхлостью и желтизной песка, какая-то дурацкая, навязчивая мысль не давала покоя. Юнмин обернулся и посмотрел назад — на играющий огоньками пост, на ходящих с другой стороны часовых, на построенные ими укрепления…
— Джон… — тихо позвал он. — Что случилось с твоей семьёй?
— Тем, кто выше по званию, такие вопросы не задают, — отрубил Джон, удивляясь собственной резкости. — Пойдём обратно.
Они вернулись к прожектору, и город как-то слишком сильно навалился на них безветрием и тягучей высотой небоскрёбов. Стало жутковато от темноты, раньше казавшейся окутывающе тёплой, а теперь пробирающей до костей. Сверху послышался храп, через пару секунд затих. Оставшееся время просидели в тишине. Джон наблюдал за правой стороной, там, где далеко был лес, и до него доносился смазанный шум крон. Юнмину досталась область с миной, и он заворожённо наблюдал за воронкой, от которой исходил странный жар, волнами растаскивающий в стороны картину неба и ночи. Он решил сказать, только когда их смена закончилась, и двое проснувшихся их подменили.