Верность
Шрифт:
Недалеко от кафедры сидел Аркадий Ремизов, подперев щеку одной рукой. К нему, забывшись, прильнула плечом Женя Струнникова. Рядом — Надя Степанова. Чуть поодаль, в глубине, — Марина и Виктор. За ними, притаившись, жадно и беспокойно поблескивал глазами Семен Бойцов.
Закончив, Ванин как-то очень резко повернулся к Прохорову.
— Дайте слово Прохорову, — сказал Ванин и сел рядом с Купреевым за стол.
Когда Федор объявил, что «слово имеет товарищ Прохоров», тот тяжело поднялся, привалился плечом к стене, снял очки непослушными руками, и все увидели, что у Сережки круглое,
— Сергей! — сказал он, протягивая руку. — Ты можешь ничего не говорить. Мы желаем только одного, чтобы ты понял и дал слово хорошо учиться и уважать законы общежития, быть дисциплинированным студентом. Даешь ты такое слово?
Тишина. Сережка наклонил голову, пытаясь приладить очки на нос, а приладив наконец, медленно, сутулясь, опустился на место.
— Что же ты сел? — спросил Федор. — Скажи! Мы ждем.
Сергей испуганно вскочил.
— А я разве ничего не сказал? — вдруг ясно и удивленно произнес он. — Конечно, я даю слово!
Кто-то, кажется, Женя Струнникова, громко засмеялась и тотчас, испугавшись, воскликнула: «Ой!». Федор постучал карандашом по столу:
— Тихо, товарищи! Какие будут предложения?
— Разрешите мне! — Ремизов поднял руку. — Я предлагаю заявление Прохорова принять к сведению. Ну, а если он не сдержит свое слово и не исправится, — тогда уж поставить вопрос о пребывании его в институте.
Собрание согласилось с предложением Ремизова.
…Прохоров шел тихо и слепо вдоль стены, спускаясь по лестнице. Он где-то в аудитории уронил очки и постеснялся искать при всех.
Встретилась Михайловна, техничка. Она любила разговаривать с Сережкой и всегда журила его, когда тот опаздывал на занятия.
«Проснулся! — ворчала она, встречая его утром в пустом коридоре. — Уже десять минут, как лекция».
У нее было широкое, доброе лицо и чуть сутулые плечи.
— Михайловна, дай мне водички, пожалуйста! — попросил Сережка.
Она подала кружку. Он жадно выпил, сказал:
— Хорошая водичка. — И, не сгибаясь, пошел к выходу.
Его догнал Борис Костенко.
— Сережка, очки!
Тот взял очки, пытался надеть их сразу, но это не удавалось. Борис помог ему, зацепив за уши проволочки, служившие вместо дужек.
— Закури, — предложил он, доставая папиросы.
Они вышли к подъезду, постояли, закуривая.
В небе меркли последние краски вечера. Синяя дымка над Студенческим городком сгладила линии домов, мягко и расплывчато выступали деревья… Заработал институтский движок — в общежитии вспыхнули огни.
Неужели ничего не изменилось в Сережкиной жизни? Какой-нибудь час прошел с тех пор, как он был уверен, что все пропало, — исключат его из института, отвернутся товарищи, и пойдет он, неприкаянный, опять кочевать по жизни. Нет, ничего не изменилось — по-прежнему он будет ходить в институт, и товарищи останутся у него, и опять с Борисом будет делить последнюю папиросу… И так же весело будут гореть
— Чтоб я когда-нибудь еще!.. Чтоб я когда-нибудь еще!.. — тихо и страстно произнес Сережка и, не договорив, швырнул папиросу, повернулся к Борису: — Борис, у тебя хорошие лекции по химии. Дашь мне?
— Пожалуйста! Они у меня в общежитии. Пойдем.
Они пошли к общежитию — маленький, большеголовый Сережка и полный, немного важный Борис Костенко.
Глава четырнадцатая
После собрания Федор ушел к себе в комитет комсомола. По вечерам он занимался здесь. Сел за стол, раскрыл учебник теплотехники. Неожиданно раздался стук в дверь, резкий и нетерпеливый.
— Да!
Вошла Марина. Федор встал, чувствуя, что бледнеет. Марина, холодно кивнув, прошла к окну и там села на стул.
Они молчали несколько минут, и когда это стало невыносимо, Федор тихо сказал:
— Я слушаю тебя, Марина.
— У Павлика порвались тапочки, — бросила Марина и отвернулась к окну.
— Хорошо, — не сразу, стараясь не выдавать охватившего его волнения, произнес Федор. — Я ему завтра же куплю новые.
Требовательный тон Марины его поразил: никогда раньше она так не говорила с ним о семейных нуждах. И тем более после нескольких месяцев неофициального, но фактического разрыва.
Марина сидела отвернувшись. Как она похудела! Она была сейчас похожа на ту девочку-подростка, которую он когда-то злил, дергая в шутку за косу. Милая Марина… Федор шевельнулся и негромко, неверным голосом спросил:
— Еще что-нибудь есть… Марина?
Она отняла руку от подбородка, твердо и медленно опустила ее на подоконник, неторопливо повернулась к мужу. В ее глазах застыла взыскательная и строго-насмешливая улыбка, и этот взгляд обескуражил Федора, охладив его тихое радостное волнение.
— Еще есть, Федор. — Она не спеша встала, наклонив голову, поправила обшлаг рукава. — Я прошу дать мне адрес Толи Стрелецкого.
Он несколько секунд медлил, затем быстро вырвал лист из блокнота, размашисто написал адрес Анатолия и очень спокойно протянул:
— Пожалуйста. Это домашний адрес.
Марина, не прочитав, свернула листок, положила в сумочку.
— Все? — спросил Федор.
Марина не отвечала, она никак не могла защелкнуть замок сумочки, хотя он закрывался очень просто. Справившись наконец с замком и все еще не поднимая глаз, спросила:
— А тебя не интересует, зачем я беру адрес?
Интересует ли его? Если бы она знала, как все его интересует, каждое ее движение!
Борьба за семью стала нормой отношения к Марине — осторожной, тайной, в которой не было мыслей о себе, а только о ней.
Это даже не походило на первоначальное чувство, когда Марина была девушкой; тогда все было щедро, размашисто, сумбурно, поэтому, пожалуй, и легкомысленно. Собственная персона занимала не последнее место. Сейчас ровно и сильно, вызванное опасностью утраты, горело чувство в Федоре. Собственная персона если и имела значение, то лишь в том смысле; что она вдруг может стать необходимой Марине.