Верность

Локотков Константин Петрович

— Черт возьми, а? — Сперва в досаде поморщился, а затем восхищенно посмотрел на Семена. — Согласен?

— Я не справлюсь.

— Не хочу и слушать! Через четыре года дадут тебе цех или конструкторское бюро, тоже скажешь: не справлюсь?

«А в самом деле? — подумал Семен. — Там цех, а здесь только еще кружок…»

— Ну, хорошо, — после минутного размышления сказал он и слегка покраснел: ему стало неловко оттого, что он так упирается.

— Теперь вот что, — продолжал Федор, — попрошу помочь нашей газете.

— Чем же я могу помочь?

— Ты

хорошо рисуешь.

— Вот, заметил! — Семен засмеялся. — Ну и что же?

— Мы введем тебя в состав редколлегии. Согласен?

— Что ж, вводите. Теперь посыпалось!..

Он так смешно, растерянно махнул рукой при этом, что пришла очередь рассмеяться Федору.

— Ничего, ничего! Ты только окунись в эту работу… Я на себе испытал. Первая твоя работа в газете будет вот какая: на Сережку Прохорова поступила заметка. Изобрази его посмешней. Вот тебе фотография. Срисуй. Или, может, с натуры лучше?

Семен уткнулся в фотокарточку. Очкастый, с язвительной улыбкой, курносый, смотрел на него Сережка.

— Я его с натуры, — вдруг весело сказал Семен.

Федор взял его за локти, чуть притянул к себе, приподнимая, и опять легонько оттолкнул:

— Хлопочи!

Глава тринадцатая

В тот же день, вечером, на консультации по термодинамике, Сережка Прохоров почувствовал на себе упорные взгляды Семена Бойцова.

— И с чего он в меня уткнулся? — тихо спрашивал он Бориса Костенко, толстого, меланхоличного на вид, но очень славного, известного своей добротой парня, первого шахматиста в институте. — Смотрит и смотрит… Ты не знаешь?

— Затрудняюсь тебе сказать, — отвечал Борис.

Сережка чувствовал себя, все беспокойнее: он видел, что Бойцов что-то быстро набрасывает в тетради. Сережка украдкой показал ему язык, потом — кулак. Женя, сидевшая рядом с Семеном, погрозила Сережке пальцем. Тогда тот начал принимать позы — надувшись, подняв брови, важно поворачивал голову, повинуясь плавным указаниям ладони Струнниковой.

— Так, так, так, — шептала девушка, заглядывая через плечо Семена и кивая Сережке. — Еще немного. В профиль, в профиль, — показывала она.

Сережка поворачивал голову в профиль.

— Есть! — деловито кивнула Женя.

Раздался звонок. Прохоров двинулся к Семену, но тот предусмотрительно скрылся.

— Ой, похож, ой, похож! — восхищенно повторяла Женя и всплескивала руками. — Прямо вылитый!

На следующий день в газете появилась заметка и карикатура на Сережку. Он был изображен в виде петуха, с огромными очками. Хвост состоял из перьев-дисциплин. Из-под крыла торчало горлышко полбутылки.

Сережка протиснулся сквозь толпу студентов, сгрудившихся у стенгазеты, неторопливо прочел заметку, критически осмотрел карикатуру, сказал:

— Неостроумно. — И вылез, красный, злой, то и дело поправляя очки.

К вечеру стало известно о назначении на завтра общего студенческого собрания. В объявлении было указано:

«Разбирается вопрос о поведении

студента первого курса Прохорова».

Сережка не ожидал такого оборота. Он явился в комитет комсомола и заносчиво и крикливо заявил, что Купреев не имеет права выносить вопрос о нем на общее собрание, поскольку он, Прохоров, не комсомолец, и вообще никому нет никакого дела до его учения и дисциплины.

— За «хвосты» я снят со стипендии и в ней не нуждаюсь, — кричал он, — мне дядя помогает! Понятно вам? И вообще это дело директора, а не ваше.

— Понятно нам, — сказал Федор. — Собрание завтра, в семь тридцать. Твоя явка обязательна.

Сережка пошумел еще немного и ушел, хлопнув дверью.

Был выходной день, студенты ушли в театр на дневной коллективный просмотр спектакля «Человек с ружьем». Сережка настолько разозлился, что не пошел со всеми и остался в общежитии. Он решил демонстративно не идти на собрание.

Однако вечером, когда все затихло в общежитии и Сережка, остался один в пустых и гулких коридорах (в комнате он не мог усидеть и бродил по этажам), он не выдержал и, кляня все на свете — Купреева, и свои «хвосты», и ту минуту, когда пришла ему идея списать титры, — выскочил из общежития и, придерживая очки, побежал в институт.

— Бежит, бежит, — сообщила Женя Струнникова, прильнувшая к окну Большой технической аудитории. — А спешит как! Спешит как!..

Сережка с шумом распахнул дверь в аудиторию и, зло блеснув очками на президиум и обведя взглядом притихшее собрание, громко сказал:

— Явился! Можете начинать.

Воинственно приподняв плечи, он полез через ноги товарищей в угол.

Федор Купреев поднялся за столом президиума.

— Товарищи! — сказал он. — Общее собрание студентов младших курсов считаю открытым. На повестке дня один вопрос: о моральном облике советского студента. Слово имеет секретарь партийного комитета Александр Яковлевич Ванин.

Да, тучи не на шутку сгущались над головой Прохорова. Сам секретарь парткома выхватил его из угла своими маленькими цепкими глазами и понес через всю аудиторию. Сережка сжался, втянул голову, затих.

Поступив на первый курс института, ом проникся гордым убеждением, что за свою небольшую жизнь хлебнул больше горя, чем все окружающие его молодые люди. У него не было ни отца, на матери — умерли от тифа в двадцать втором году. Жизнь схватила Сережку, и пошел он кочевать по станциям, по детским домам, по чужим людям. Он нигде не мог ужиться, потому что имел беспокойный характер и очень ложное представление о своем праве на жизнь, которое кто-то добыл для него. Он, конечно, знал, что если б не советская власть, не видать бы ему института, но он молчаливо и гордо уверил себя, что на все, что у него было, он имел право и никто не мог, не имел силы отнять это право. Он очень важничал, рассказывая о своем прошлом, и считал вполне законным и допустимым для себя «плевать» на все. Он не знал еще, что те ласковые люди, которые нянчились с ним много лет, могли быть и суровыми, когда это потребуется.