Верёвка
Шрифт:
Всё было правильно в словах Чудака, слишком правильно — и от этого холодно. Лишь он вдумывался, лишь смежал веки, как пред взором тотчас плыли какие-то пирамиды, колонны, квадраты — стройные квадраты, но… всего лишь квадраты. И он пытался представить, какой дождь сможет пролиться из квадратных туч, какие плоды дадут смоквы-пирамиды и сколь нелепы будут люди- колонны.
Чудак ошибался. И знал это, наверняка знал — он чувствовал, видел тревогу в очах и угадывал трепет в мыслях. И в сердце… Точка опоры. Опять точка, там, где квадрат, там и точка, опять геометрия. Где точка, там — линия, треугольник, пирамида,
Одно древо ты засушил — другое древо засушит тебя. Иль у Чудака есть плоды? Листья, но не плоды. Не время плодам, люби — не люби. Одну девочку Чудак воскресил — но ещё сотня, тьма девочек умерли на необъятной ойкумене, и кто утрёт слезы их матерям, кто утешит их братьев, отцов, тех, кому они были любы? Пошто такие напасти на человеков, пошто? Не разъяснить никому, ни одному, не примирить. И Чудаку. Чудаку, и тому не по силам. И Чудак знает. Ищет конец. Конец там, где начало… Ева в начале, яблоко. Каин. Мало, сколь мало! Ещё вина нужна человеку, и много тяжельше, весьма… Не об этом ли молвил Чудак третьего дня?..
Человекам не смогут ответить — и человеки станут плевать. Станут плевать, но не в Бога. Тот останется чист. Пусть плюют в человека… В себя. Сей — единственный путь. Будет им точка опоры.
Солнце скрылось за тучей, ветер отыскал холод. Собиралась гроза — пришло время идти. Он знал, что скажет синедриону.
Верёвка пахнет рыбой, смердит. И его память смердит, сплошной смрад в голове, будто тьмы тем плевков уже там, миллионы.
«Сын Человеческий идёт, как писано о Нём; но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предаётся: лучше было бы этому человеку не родиться»… Кабы он не родился, кто бы тогда?.. Может быть, Пётр? Иоанн? Ха-ха-ха… «Ты сказал». Да, сказал. Да! Да! Да!
Он кричит. Стены лачуги трясутся — ветер утих, подавилась гиена, смолкло всё — только крик, только «Да!».
Он как та смоковница… Выдал плод прежде времени, по хотению — но всё равно будет проклят. Не тем, так другими. Всё одно. Супротив природы нельзя.
«Надлежит пострадать»… Никакой логики. Коли этот чудак взаправду знает, что там ждёт Небесный Отец — что будет такое «страдание»? Театр, будто у эллинов, комедия… коли вправду там ждёт. Но кто может ждать окроме Пантеры?… Когда вправду там ждёт, когда всё предначертано тысячи лет, когда есть на всё Воля, и человеки — лишь черви — тогда он самый преданный червь, потому как исполнил самую грязную волю — и Небесный Отец, быть может, ждёт и его. Червячка. Ха-ха-ха!
Верёвка пахнет рыбой. Саксаул будет пахнуть какой-то кислятиной. Но недолго…
Скоро солнце взойдёт, вернётся день, возобновится жизнь. Чудак получит своё. Он уже получил. «Друг». Сколь тяжкое слово, сколь неподъёмное, сколь дорого стоит. Вчера услыхал. Только вчера. «Друг, для чего ты пришёл?» Друг! Ты же как брат… Он пришёл, как же мог не прийти?! Он едва не расплакался на плече, едва сдюжил. Пётр, глупый как камень, снова не понял, выхватил меч. «Как же сбудутся Писания, что так должно быть?» Пётр, как сбудутся?!.. Сбудутся, ну как не сбыться, но ему теперь что, он теперь может реветь, покуда солнце не встанет. Только нет больше слёз, нет влаги в теле, всё высохло, как высохнет завтра эта пустыня, как высох ручей его детства.
Он сделал своё… Он был там до утра, видел все издевательства, торжество убогих. Видел, как отрёкся Пётр. Как мышью таился Иоанн — рыбарь, желавший воссесть одесную и громче всех разглагольствовавший о любви… Он был там. Он швырнул им их сребренники, он им высказал всё, он пытался попятиться — было поздно. Слишком поздно. Зависть — неколебимая сила. Никто не шутил. Так должно было быть.
Скоро всё кончится. Для него раньше. Он сделал своё. Кто- нибудь ещё выкрадет тело, уж не эти, наверное, но Чудак должен был позаботиться. Фома говаривал про ессеев… Только ведь воскресение, всё одно не осилить им воскресение, никому, как возможно?.. Но его не касается, он сделал своё, он знать не хочет… Всё попусту, может, всё попусту… он знать не хочет, он сделал, нет, нет!..
Он говорит. Достаточно громко, чтоб слышали звёзды, и ночь, и пустыня, чтоб слышали все:
«Какой странный Чудак. Ты любишь себя, но слова твои ложатся на камни. В речах твоих апории. Человеки не любят, но рождают детей. Посему грешны первородно. И ты говоришь, что в Царствие твоё лучше входить скопцами. Ты не любишь тоже, потому как кривду влагаешь в доверчивые уши. Но искренне делаешь! И твой Бог не любил, но Тот не был скопцом и пустил нас на свет, согрешил. И ты своей кровью решил искупить главный Грех. Бог сотворил человека, дабы он оправдал Его, Бога. Ты пришёл оправдывать Бога. Мне пришлось оправдать тебя, человека».
Запах исчез, и кислота. «Друг, прощай… Твой Бог не оставит тебя».
Ночь. Неисповедимая.
Текст помещен в архив TarraNova с разрешения автора.
Любое редактирование и коммерческое использование данного текста, полностью или частично, без ведома и разрешения автора запрещены.