Верь мне

Тодорова Елена

Его взгляд гипнотизирует, оглушает, парализует и поджигает. Мое сердце дико сокращается и, не выставив никаких условий, вступает в сговор с моим любимым темным принцем и принимается разносить этот сумасшедший жар по всему моему вмиг ослабевшему телу.

Страх сейчас, как и головокружительное предвкушение, более чем естественен. Он часто входит в действующий состав эйфории. Этакая пьянящая кислинка, без которой, вполне возможно, удовольствие никогда бы не являлось полным.

Я раскрываюсь и отдаюсь ему.

Прыжок в пугающую бездну.

С надеждой на то, что по пути, как и раньше, вырастут крылья.

И… Это происходит.

Едва Сашины губы прижимаются к моим, сердце раздувается от восторга и, спалив за секунду весь кислород, на долгое мгновение глохнет. Все это время жизнь во мне поддерживают идущие от Георгиева разряды тока. Летим, набирая скорость. Рот инстинктивно размыкается, чтобы совершить необходимый глоток воздуха, и Саша сразу же прихватывает мою нижнюю губу. Быстро проходится по ней языком и со сдавленным стоном всасывает. Мое сердце достигает невообразимых объемов и взрывается, рассыпаясь по груди бесчисленными искрами.

По телу разбегаются мурашки. Его, черт возьми, сотрясает озноб.

Покачиваемся. Крепче вцепляемся друг в друга. Крылья выстреливают на полный размах. И наше падение замедляется. Зависаем в невесомости. В блаженстве парим.

Мои пальцы касаются Сашиной шеи, проскальзывают под воротник, жадно вбирают жар его упругой кожи и загоняют в нее ногти, сталкиваясь с мурашками.

– Саша… Саша… – шепчу Георгиеву в губы. – Наконец-то наш Новый год настал… Наконец-то мы вместе… Наконец-то… – озвучиваю то, во что свято верю. Не могу не вспомнить о том, как в прошлом году он ко мне не успел. Кажется, только сейчас отпускаю то отчаяние, что тогда испытала. – Теперь навсегда, родной.

Кислорода снова не хватает. Задыхаюсь, пока Саша смотрит мне в глаза.

– Я люблю тебя, – выталкивает с хрипловатыми, но вместе с тем бархатными нотками, поглаживая мои щеки большими пальцами. – Навсегда, малыш.

– До смерти…

– …И после нее.

Мы не можем перестать говорить, и при этом постоянно тянемся друг к другу губами. Движения Сашиного языка волнующе отрывистые, одуряюще горячие и безумно сладкие – он то толкается в мой рот, то, выскальзывая из него, ласкает губы. Я ловлю его и, заставляя наши тела содрогаться, касаюсь своим языком.

– Блядь… Я так скучал по тебе, Соня-лав… По твоему вкусу, твоему теплу, твоему запаху, твоей нежности… – сипит он так тихо и задушенно, что я едва разбираю слова. – Сейчас… У меня передоз… Больно… Я на куски разваливаюсь…

– Я тоже… Тоже… Тоже…

– И мне… Мало…

Но мы просто вынуждены остановиться, чтобы не рехнуться. Да и за стол есть необходимость возвращаться. Зажимаемся ведь, будто подростки. Тайком, в уголке, при свете елки… Но каким же волшебным мне сейчас кажется этот свет!

– Ты загадал желание? Успел?

– Угу.

– Все сбудется!

– Обязательно.

Я улыбаюсь, задерживая на нем любящий взгляд. Он застывает, поглощая это чувство. Пьет меня,

но не осушает, как бывало раньше. Просто потому что я наполнена до краев, а Саша своей близостью постоянно эти запасы обновляет.

– Возвращаемся?

Вздыхаю и осознаю, что на самом деле не желаю этого. Никого кроме него видеть не хочу.

– Саша… – еще ненадолго его задерживаю. Чтобы сделать одно из самых важных признаний. – Сегодня ты снова стал моим небом… И… Ты стал моим героем, родной. Без всяких там «анти».

Глаза Георгиева расширяются.

Я нахожу его ладонь, сжимаю ее и, не разрывая зрительного контакта, прикладываю к своей груди. Он судорожно переводит дыхание, что видится остатком бури, которую он успешно подавил. И этого, черт возьми, хватает, чтобы заставить меня трепетать.

– Ты не представляешь, как много дала мне… – хрипит он, наклоняясь и касаясь лбом моего лба. – Нет, это не просто любовь, Соня… – шепчет, заставляя мое сердце на мгновение остановиться. – Это сильно больше, – припечатывает весомо, вновь разгоняя мой пульс. – Обещаю, что никогда тебя не подведу. Клянусь, родная.

– Я тоже… Клянусь, родной.

Мы возвращаемся за стол. Но участвовать в общем веселье не получается. Часто смотрим друг на друга и почти все время молчим.

Благо пару часов спустя все потихоньку расходятся. Сначала Чарушины-старшие и Данина бабушка, а за ними и все остальные. Парни, перебрасываясь непристойными шуточками, делят территорию, откровенно намекая на то, чем собираются заниматься со своими любимыми.

А Шатохин и вовсе странное напутствие выдает.

– Вы, двое, – обращается к Бойке и Артему, – я буду молиться, чтобы ваши малышата крепко спали. А вы, двое, без детей, – указывает на оставшихся друзей – Сашу и Диму, – идите и делайте их!

Мы с Лией переглядываемся и краснеем. Фильфиневич, заметив это, громко смеется.

На реакцию своего Георгиева я посмотреть не осмеливаюсь. Вздрагиваю и опускаю взгляд вниз. Он же… Все так же без слов протягивает руку и осторожно сжимает мою ладонь.

– Ты сегодня очень молчаливая, – говорит Саша чуть позже, когда мы остаемся одни. Стоим у камина, он внимательно наблюдает. Смущает все сильнее. Особенно когда констатирует очевидное: – На себя не похожа.

– Да… – соглашаюсь, стараясь оставаться искренней. И вместе с тем пытаюсь сделать это легко, чтобы хоть немного расслабиться: – Сама в шоке!

Но Георгиев мой смех не поддерживает. Лишь слегка приподнимая уголки губ, продолжает пристально наблюдать.

– В чем причина? – спрашивает прямо. – Что тебя беспокоит? Давай обсудим.

Моя улыбка стынет.

Чувствую внезапно отголоски грусти. Только вот объяснить ее природу даже самой себе не могу.

– Если бы я знала, Саш…

Он сглатывает и, выказывая волнение, шумно тянет носом воздух. На миг я даже улавливаю мелькнувшую в глубинах его темных глаз панику. Но, хвала Богу, он быстро с ней справляется.