Верь мне

Константа Яна

Шумный город готовился к ночи. По опустевшим проспектам серебристый джип несся в самый центр, чтобы остановиться возле трехэтажного черно-белого комплекса, издалека зазывающего сотнями крошечных ламп. Прошлый Власов только бы присвистнул, узнав, что все это богатство принадлежит его однокурснику Олежке — Власов нынешний пожалел, что согласился на уговоры Сажинского: удовольствие переночевать здесь явно не по его карману, а контингент отдыхающих уж наверняка далек от маргиналов, подобных ему самому. Олег, заметив замешательство, легонько толкнул Макса в плечо:

— Вот только не начинай сейчас, ладно? Я могу

тебе помочь — и я этому рад. Пойдем.

Высокий просторный холл из камня и мрамора встретил прохладой. Девушка на ресепшене с выдрессированной улыбкой поприветствовала хозяина и его гостя.

— Алечка, нужен номер для моего друга, — заявил Сажинский, подходя к стойке.

— Олег Борисович, — улыбка вдруг исчезла с лица девушки; виновато глядя на шефа, Алечка вздохнула: — Номера все заняты… Сегодня целая делегация на конференцию какую-то приехала — еле разместили, пришлось даже дополнительные места организовывать.

Если б не Власов, хозяина отеля новость бы обрадовала. Сам же Макс с облегчением выдохнул про себя, спеша как можно скорее покинуть обитель, явно не для него предназначенную.

— Да не парься, я найду, где переночевать, — похлопал он Олега по плечу, прежде чем направиться к выходу.

— Погоди, — остановил Олег, — есть здесь свободный номер. В моем остановишься. Пошли.

Третий этаж — административная зона. Единственный номер на этом этаже для сдачи не предназначен — Олег сделал эту комнату для себя, чтобы иногда, оставаясь по какой-то причине на ночь в гостинице, самому здесь переночевать. Идея отдать ее Власову, может, и не самая хорошая, но, в общем-то, и не самая плохая — в конце концов, зачем пугать постояльцев угрюмым видом соседа-уголовника? Да и сам Власов в тишине, без шумных соседей куда быстрее придет в себя.

— Вот тебе ключ, располагайся, — включая свет в номере, проговорил Сажинский. — Комната моя, постояльцев сюда не пускают, так что об оплате забудь. В шкафу есть одежда — пользуйся, не побрезгуй. Ресторан внизу — приходи в любое время, персонал я завтра с утра предупрежу. Если что, чайник здесь есть, посуда в шкафу. Какие вопросы будут — задавай администратору, она все покажет, все расскажет. Ну а я поехал, завтра увидимся. Отдыхай, Макс. И возвращайся к жизни, — не дожидаясь возражений, Олег сунул в ладонь Максу ключ и вышел из номера.

Оставшись один, Власов огляделся. Две небольшие комнатки: сдержанная спальня в теплых шоколадных тонах и крохотная светлая кухонька. Санузел. Все, что нужно для жизни и даже чуть больше. И тишина… Идеальная, чтоб услышать себя.

Первый день свободы подходил к концу. Власову не спалось, и тишина, покой откровенно пугали после привычной тревоги… Постель мягкая пугала, свет… И отсутствие чужого дыхания. Не нужно больше выживать, не нужно бояться и защищаться — а на душе тяжелее, чем было. Убивать сейчас будут, резать — не заметит. И прав Олежка, если б там, за решеткой, узнал бы, что матери его больше нет — не выдержал бы, сдох. Макс плюхнулся на кровать и застывшим, безжизненным взглядом долго еще пялился в глянец потолка — он так надеялся, что эту ночь проведет дома. Надеялся, что мать увидит после долгой разлуки, и может быть, она его простит… Не суждено. И боль от пережитых унижений, от жизни своей загубленной в один миг стерлась, сменившись болью новой, в разы сильнее и беспощадней. Мать он никогда им не простит. Жизнь свою искалеченную, растоптанную

он никогда им не простит.

— Какая же ты тварь, Карина, — не выдержав, проговорил Власов в тишину. — Молись теперь, чтоб я тебя не нашел.

Глава 3

Проснулся Макс от солнца, припекающего щеку. Поморщился, с головой залез под покрывало в надежде спрятаться от назойливых ярких лучей, но стало еще невыносимей — жарко, дышать нечем. Стоп! Какое покрывало? И тихо почему-то, как в одиночной камере, куда он не раз попадал «штрафником». Опять кому-то не тому морду разбил? Макс резко открыл глаза, ожидая увидеть перед собой привычные серые замызганные стены камеры или больницы — но нет, здесь чисто, светло и уютно. Это не колония. Власов уселся на кровати и огляделся, пытаясь понять, где же находится. Через пару мгновений все-таки вспомнил: гостиница Сажинского и его, Власова, кров на ближайшую неделю. Свобода… Видимо, опьянев от нее, проспал как убитый и даже не разделся.

Поправив изрядно помятую Олежкину рубашку, Макс поплелся на кухню — там, вроде, чайник был, может, и кофе найдется.

А на улице почти что лето. Макс включил чайник и приоткрыл окно, и тут же вместе с шумом кипящего жизнью города в крохотную кухоньку влетел свежий воздух. Еще пахнет вчерашним ливнем, невысохшие лужи небольшими озерками сверкают на асфальте, напоминая о вчерашней непогоде — так странно, так непривычно смотреть на залитый солнцем город… Так быстро все изменилось. Словно буря миновала и теперь обещан покой. Власову даже показалось, что этим утром ему самому уже не так паршиво, как вчера; ему даже поверилось, что может быть, и в его жизни когда-нибудь наступит такое лето.

Вода в чайнике закипела, раздался щелчок. У Олежки в запасах отыскался не только кофе, но еще и печенье — вот и славненько, а то вылезать из этой тихой спокойной норы нет ни малейшего желания. Власов и не вылезал. И не вылез бы, если б Сажинский сам, не дождавшись от него никакой тяги к общению, ближе к вечеру не показался б на пороге, держа в руках два огромных пакета с едой.

— Макс, ну что за фокусы? — недовольно проворчал Олег, выкладывая на стол притащенные из ресторана вкусности. — Ты решил с голоду сдохнуть? Сказал же, приходи в ресторан в любое время. Ну что ты как ребенок? Тебя с ложечки кормить надо?

— Я не хочу есть.

— Ага, печеньки мои, небось, нашел? Садись, ешь давай, — Сажинский едва ль не силой усадил Власова за стол и пододвинул тарелку горячего плова. — Макс, я все понимаю, тебе хреново, но давай уже как-то оживай, хватит киснуть! У тебя новая жизнь начинается! Пошел бы, по городу прогулялся б, если меня видеть не хочешь — погода сегодня загляденье! Хватит уже страдать.

— Отстань, а?

— Не отстану. И вообще, хочешь или нет, а сегодня вечером мы с тобой напьемся. Будем пить, пока ты мне всю душу свою наизнанку не вывернешь, понял?

— Олег, угомонись. Я не хочу никого видеть — ты можешь это понять?

— Понять — могу. Смотреть на это безобразие — нет.

— Ну и не смотри.

— Власов…

— Олег, отвали! — рявкнул Макс, и тут же, смягчившись, добавил: — Мне действительно хреново, и я действительно не хочу никого сейчас видеть. Напиваться и душу изливать — тем более. Спасибо, но вот этих всех манипуляций не надо, ладно? Не сдохну, не повешусь, с голоду не помру — можешь быть уверен. Давай без обид. Просто не трогай меня несколько дней, дай в себя прийти. Когда захочу разговаривать — сам тебя найду, ладно?