Великое плавание

Шишова Зинаида Константиновна

Я уже так живо представлял себе выгоды, какие мы получим от своей находки, что не мог удержаться от слез. Я так и не понял мысли моего друга.

– Почему ты это сделал, Орниччо?. – повторял я, плача, и только у самого корабля нашел в себе силы замолчать.

Столь печально закончился для меня день 2 ноября, начавшийся такой большой удачей.

ГЛАВА XVI

Поиски страны Банеке. Нелепая ссора и странное примирение

На следующее утро Орниччо, улыбаясь, подошел ко мне с протянутой рукой, но я сделал вид, что не заметил его, и повернулся

к нему спиной.

Мне самому было больно так поступать с моим другом, но пусть он пеняет на себя. Часть золота принадлежала мне, и Орниччо не должен был его выбрасывать без моего разрешения. Я всегда с радостью отдал бы ему не только золото, но даже последнюю рубашку с тела, но поступок его на этот раз показался мне просто неразумным капризом.

Друг мой с грустью отошел от меня.

«Ничего, – думал я со злым чувством, – несмотря на дружбу со мной, ты успел привлечь сердца не только всех испанцев, но и галисийца Эскавельо, и марано Торреса, и даже этого неразумного дикаря, Аотака. Найдется много охотников заменить меня в твоем сердце».

Я подошел к группе матросов и завел с ними разговор, непринужденность которого должна была показать Орниччо, как мало меня беспокоит размолвка с ним. Но ежеминутно я тяжело вздыхал, и на глаза мои навертывались слезы.

Чтобы рассеяться, я съехал на берег.

В ожидании возвращения своих гонцов господин распорядился приступить к ремонту кораблей. Нужно было переплести наново сигнальную корзину на «Санта-Марии», установить новые бочонки на «Пинте» и «Нинье», залатать паруса и осмолить подводные части кораблей, очистив их предварительно от ракушек. Тут же на берегу матросы стали гнать деготь, и адмирал по сильному благовонному запаху признал его за мастику, обычно получаемую в Европе с острова Хиос.

Индейцы, по обыкновению, помогали нам в работе, и мы знаками объяснялись с ними.

Они рассказали, что на юго-восток отсюда находится страна Банеке, где золото собирают просто на берегу, а потом сплавляют в слитки. Указывая в глубь страны, индейцы произносили слово «куманган». Надо полагать, что так на своем наречии они называют Кублай-хана.

Через три дня вернулись наши посланные. С восторгом описывали они обширное селение, встреченное ими в нескольких шагах от берега, радушие индейцев, их опрятные жилища, обработанные поля и тщательность, с которой дикари выпалывают сорную траву на своих нивах.

Сеют они маис, сажая его руками в пепел, очистив для этого почву от кустарника при помощи огня. Муку они добывают, терпеливо растирая зерна между двумя ручными жерновами.

Главную пищу индейцев составляет, однако, не маис, а любопытное растение – маниок. Из высушенных и растертых корней его приготовляют мелкую муку, из которой на раскаленных камнях выпекаются плоские лепешки.

О пряностях, как можно было понять из жестов индейцев, они слыхали, но произрастали эти пряности, надо думать, где-то на юго-восток отсюда. Аотак не мог точно перевести речь туземцев, ибо она сильно отличается от наречия гуанаханцев.

Посланные рассказали также о табакос, с которым мы уже познакомились раньше, а кроме того, принесли с собой одно чудное растение – батат, клубни которого приятны на вкус и вполне могут заменять хлеб.

Из известных в Европе растений здесь повсюду встречаем ямс, перец, который туземцы называют

«ахи», а также хлопчатник. Коробочки его по величине в два-три раза превышают коробочки азиатского, а получаемое из него волокно тоньше и нежнее.

Синьор Марио находит, что, занявшись здесь разведением хотя бы одного хлопчатника, можно обогатить Соединенное королевство, но мысли адмирала заняты только золотом, Плывя на запад-юго-запад в поисках страны Банеке, мы несколько раз приставали к берегу и водружали кресты на возвышенных местах в знак присоединения этих земель к владениям короны. Заодно мы высаживали на берег бывших с нами дикарей, предварительно одарив их безделушками, и забирали по двое-трое новых пленных. Наконец мы захватили и увезли шестерых мужчин, семь женщин и троих детей. Господин предполагает обучить их с помощью Аотака испанскому языку и обратить в христианскую веру.

Мне очень хотелось подойти и заговорить с Орниччо, но, к большому моему огорчению, мой друг избегал меня. Правда, он сторонился и других матросов, даже вынес свою постель на палубу и ложился поодаль от других.

Теперь я расскажу о поступке командира «Пинты» Алонсо Пинсона.

После того как господин резко оборвал Пинсона, когда тот попытался вступиться за Хуана Родриго Бермехо, я стал замечать, что капитан избегает встреч с адмиралом.

Правда, при присоединении острова Сан-Сальвадора к владениям Соединенного королевства все три капитана съезжали на берег совместно с адмиралом, но это было сделано по необходимости.

После этого капитан Пинсон обращался к адмиралу только тогда, когда этого требовало неотложное дело.

Я думаю, что храбрый капитан затаил обиду на адмирала, и он, возможно, был прав, потому что господин оскорбил его совершенно незаслуженно.

Если капитан Пинсон имеет нужду в ком-нибудь из команды «Санта-Марии», он никогда не является на флагманское судно сам, а посылает сюда Родриго Бермехо или кого-нибудь другого из матросов. Чаще всего он зовет к себе Хуана Яньеса Крота, который в последние дни поражает всех своей обходительностью. Синьор Марио даже высказал предположение, что на этих благодатных островах воздух обладает способностью исправлять характер человека.

На рассвете дня, о котором я хочу рассказать, я был поражен, увидев, как капитан Пинсон поднимается по трапу «Санта-Марии». Очевидно, у него было неотложное дело, если он явился в такую рань. Мне очень хотелось спросить его о причинах его прихода, но не такой человек Пинсон, чтобы вступать в объяснения с первым встречным. Он направился прямо к адмиральской каюте.

Находясь поблизости, я услышал громкий разговор и ушел подальше, чтобы адмирал, выйдя, не упрекнул меня в нескромности.

Через несколько минут дверь каюты распахнулась, и оттуда показались бледный Пинсон и адмирал с лицом, багровым от волнения.

– Я уже говорил вам, капитан Пинсон, и повторяю еще раз, – обратился к нему адмирал, – что вы являетесь капитаном грузового судна «Пинта» и вправе распоряжаться ее экипажем, не выходя, понятно, из подчинения своему адмиралу. Заботу же о людях «Санта-Марии» оставьте – для этого существую я! Я не знаю, зачем вы вспоминаете истории с картой или бочкой воды, о которых все уже забыли. Что же касается вашего покровительства бунтовщикам, то мы об этом еще поговорим в Испании!