Великое плавание

Шишова Зинаида Константиновна

– Теперь ты понимаешь, что мы квиты? – раздался надо мной голос Хуана Яньеса. – Что говорят морские правила? «Холера, чума и проказа с ужасающей быстротой распространяются среди команд кораблей, и бороться с ними на море невозможно. Поэтому человека, больного или только общавшегося с такими больными, надлежит высадить вдали от людских поселений или, если корабльнаходится в открытом море, немедленно выбросить за борт».

– Хуан Яньес, – сказал я, падая к его ногам, – скажи мне, что ты пошутил. Или, может быть, тогда ночью ты плохо разглядел старика, и это был совсем не Эрнандо

Кальвахара?

– Я же сказал, что не выдам тебя! – прошептал он. – Ступай на свою койку и постарайся спокойно уснуть. Итак, мы квиты! – добавил он с недобрым смехом. – Ну, господин адмирал, еще одна овечка отбилась от вашего стада!

«Постарайся спокойно уснуть, – сказал Яньес Крот, – я же не выдам тебя». Он не выдаст меня, но я могу заболеть через месяц, через неделю, быть может, даже завтра.

Лежа на своей койке, я старался удержаться от слез. Я закрывал лицо руками и прятал голову под подушку, но рыдания сотрясали все мое тело.

– Что с тобой? – с беспокойством спросил меня вдруг мой сосед по койке, Хуан Роса. – Ты, может быть, заболел, Франческо?

Нет, я еще не заболел. Но не лучше ли мне погибнуть сейчас, чем неделями, месяцами, годами ждать казни? Говорят, что у больных проказой кожа покрывается как бы серой шелухой, на лбу и вокруг рта проступают глубокие складки, сообщающие человеческому лицу сходство с львиной мордой.

Мысли путались у меня в голове, и я понемногу стал погружаться в сон. Я перестал видеть закопченные стекла фонаря, густые ветки старой яблони протянулись надо мной. Я опять в Анастаджо. Мать стоит в дверях и с улыбкой смотрит, как я прилаживаю к сучку качели. Какая она добрая и красивая! Когда она ходит в поле, то завязывает платок под самыми глазами, чтобы солнце и ветер не обожгли ее белое лицо. Вот она ухаживала за прокаженными, но бог спас ее, и она не заболела.

«Не передается ли такая невосприимчивость к заразе от родителей к детям?» – спросил Орниччо у синьора Марио, но, что ответил секретарь моему другу, я не могу вспомнить. Я уже сплю. Веревки качели скрипят надо мной, и нежные белые лепестки осыпаются мне на лицо и руки.

Утром я встаю уже с готовым решением. Сейчас я пойду говорить с адмиралом, но прежде всего необходимо повидать Таллерте Лайэса. Я спускаюсь в трюм и стучу в дверь кладовой.

– Это я, Франческо Руппи, – шепчу я англичанину. – Ободритесь, синьор Лайэс, скоро кончатся ваши испытания.

– Кто может мне помочь? – говорит бедняга с глубокой грустью. – К счастью, у меня нет ни жены, ни ребятишек. Досадно мне, что я ни пенса не оставлю своей бедной матери, но, да простит мне бог, еще более досадно мне погибать, не достигнув берегов материка, о котором говорит господин адмирал.

– Ободритесь, синьор Лайэс, – повторяю я еще раз. – И, если вы останетесь живы, вспомните в своих молитвах лигурийца Франческо Руппи.

Я поднимаюсь вверх по лестнице. У адмиральской каюты я останавливаюсь, слушая, как громко бьется мое сердце.

– Войдите. – отвечает адмирал на мой осторожный стук. – Что тебе нужно? – говорит он недовольно.

Я, очевидно, помешал ему молиться. Зажженная свеча стоит перед распятием. Господин

поднимается с колен. Я слышу тихий звон. Неужели адмирал носит под одеждой вериги, подобно святым подвижникам? И все-таки этот человек мог так легко пожертвовать мной.

– Что тебе нужно? – повторяет адмирал строго.

Но я не ощущаю испуга или смущения. Этот человек очень виноват передо мной, и я сейчас скажу ему в лицо всю правду.

– Мессир, – начинаю я, – Таллерте Лайэс напрасно томится в трюме, он не повинен в том, что мы лишились воды.

К моему изумлению, господин не прерывает меня. Он слушает, склонив голову набок и полузакрыв веки. Какие темные круги окружают его глаза! Как он бледен и истощен! Тонкими, сухими пальцами он поправляет свечу и снимает нагар.

– Таллерте Лайэс не повинен в том, что мы лишились воды, – повторяет он за мной. – Дальше, я тебя внимательно слушаю, мальчик.

Он делает шаг по направлению к двери, но, пошатнувшись, хватается за стенку. Как он истощен и слаб! Он терпит голод и жажду наравне с остальной командой, но, тогда как мы хотя бы отчасти подкрепляем себя сном, он все ночи простаивает на молитве. «Ты уже готов разжало-биться, Франческо, – мысленно обращаюсь я сам к себе, – но не забывай, какое зло причинил тебе этот человек».

– Господин, вы заблуждаетесь, если думаете, что рука Таллерте Лайэса выпустила воду из бочки. Это сделало существо гораздо более.

Но что с адмиралом? Он бросается на колени, и я явственно слышу звон вериг.

Он склоняется перед распятием до земли.

– Устами детей глаголет истина, – шепчет он, кладя поклон за поклоном. – Одна и та же рука стерла морские течения с карты и выпустила воду из бочонка. И она же направила путь птиц на юго-запад, и только моя гордыня до сегодняшнего дня мешала мне это заметить. Боже мой, прости меня. Я был слеп и глух к твоим указаниям, адская гордость мешала мне.

Я умолкаю, не желая мешать его молитве, и стою несколько минут, боясь пошевелиться. Наконец господин взглядывает на меня и медленно проводит рукой по лицу.

– Ступай, мальчик. Если у тебя есть какая-нибудь нужда во мне, придешь позже, – говорит он.

И я потихоньку выскальзываю из каюты.

ГЛАВА X

Адмирал обманывает матроса. Земля!

Мне так и не удалось поговорить с адмиралом, но я выберу для этого более удачный момент. И пускай господин распорядится меня высадить в лодку, но я расскажу обо всех темных делах Хуана Яньеса. Я спасу англичанина, даже если мне придется погибнуть самому.

Внезапно мысль об Орниччо приходит мне в голову. Как я мог забыть о моем милом друге? Я тотчас же отправляюсь на поиски его.

Он, как всегда, занят по горло, помогая врачу и синьору Марио перевязывать больных. Осторожно и легко он поворачивает больных матросов. От уэльвца Гомеса Кабальеро исходит уже трупный запах, тело вокруг пролежней почернело и гноится, но Орниччо, даже не поморщившись, разматывает бинты и меняет примочки.

– Будешь ли ты так охотно ухаживать за мной, если я заболею? – подойдя к нему сзади, спрашиваю я.