Ведьмино отродье
Шрифт:
— Надеюсь, ты не забыл закрыть ее за собой, — прорычал Сондерсон.
— Не обращайте внимания, продолжайте, — вмешался Кеан.
— При входе я закрыл за собой дверь, да, сэр, но когда я собирался открыть ее опять, я быстренько поглядел назад, а лица уже не было! Я вышел и, пока брел по лужайке, все думал, стоит ли вам рассказывать об этом, но тут мне пришло в голову, что я не обратил внимания, торчал ли в двери ключ.
— Вы вернулись проверить? — спросил Кеан.
— Очень не хотелось, — сознался Кромби, — но я пошел туда…
— И?
— Там было заперто,
— Поэтому ты подумал, что у тебя разыгралось воображение, — мрачно сказал Сондерсон. — По-моему, ты не ошибся.
Доктор Кеан опустился в кресло:
— Все в порядке, Кромби, достаточно.
Садовник, пробубнив «Спокойной ночи, джентльмены», повернулся и вышел из столовой.
— Почему тебя это волнует, — поинтересовался Сондерсон, когда дверь закрылась, — в такое-то время?
— Не бери в голову, — устало ответил доктор. — Я должен вернуться на Хаф-Мун-стрит, но через час опять буду здесь.
Больше не сказав ничего, он встал и вышел в коридор. Там он постучал в дверь кабинета — Роберт тут же открыл. Слова были излишни: в лихорадочно блестящих глазах молодого человека горел вопрос. Доктор положил руку на плечо сына и хрипло произнес:
— Не буду зря обнадеживать тебя, Роб. Я возвращаюсь домой и хочу, чтобы ты отправился со мной.
Роберт отвернулся и громко застонал, но отец схватил его за руку, и они вместе покинули этот дом теней, сели в машину, ожидающую у ворот и, не обменявшись по пути ни словом, приехали на Хаф-Мун-стрит.
Глава 24. Цветение лотоса
Доктор Кеан вошел в библиотеку и зажег лампу на большом столе. Сын стоял в дверях, скрестив руки на груди и понурив голову. Доктор сел, не сводя с него глаз. Неожиданно Роберт заговорил:
— Возможно ли, возможно ли, сэр, — его было едва слышно, — что ее болезнь каким-то образом связана с орхидеями?
Отец задумчиво нахмурился:
— Что конкретно ты имеешь в виду?
— Орхидеи таят много загадок. Их привозят из мест, славящихся необычными и страшными заболеваниями. Разве не могут они быть связаны…
— С распространением заразы? — закончил за него доктор. — Именно об этом я и думал: конечно, могут. Но пока подобных случаев зафиксировано не было. Хотя сегодня вечером я кое-что узнал…
— Что узнали, сэр? — Роберт очень заинтересовался, даже шагнул к столу.
— Пока не скажу, Роб. Мне надо подумать.
Он поставил локоть на стол и оперся о руку подбородком. Профессиональное чутье подсказывало ему, что нужно что-то делать, иначе Майра умрет в течение четырех часов, а что именно, не знали даже самые искусные лондонские врачи. С чем-то похожим он уже сталкивался, но вспомнить не мог. Дикое предположение сына о связи цветов и болезни пробудило какие-то ассоциации и одновременно напомнило о рассказе садовника Кромби и об Энтони Ферраре. Он чувствовал, что в окружающей его тьме затеплился огонек, но пока не было ясно, в каком направлении следует искать. И вот Роберт беспокойно мерил шагами просторную комнату, а доктор сидел, оперевшись на руку, и пытался ухватить ускользающее воспоминание: стрелки часов уже переползли за полночь, по капле из Майры
И вот где-то вдалеке один раз ударили куранты — осталось лишь три часа!
Роберт начал нервно бить кулаком правой руки о левую ладонь. Отец не пошевелился, лишь между бровями залегла глубокая морщина…
— Боже мой! — доктор вскочил и принялся лихорадочно шарить в связке ключей.
— Что, сэр? Что?
Брюс отпер ящик письменного стола и вынул оттуда толстую рукопись, написанную мелким и чрезвычайно аккуратным почерком. Он положил ее под лампу и начал быстро переворачивать страницы.
— Надежда есть! — взяв себя в руки, спокойно сказал он.
Роберт обошел стол и склонился над плечом отца:
— Почерк сэра Майкла Феррары!
— Его неопубликованная книга, Роб. Мы собирались закончить ее вместе, но смерть забрала его, а я, еще раз все просмотрев, возможно, из-за предрассудков отказался обнародовать ее. Вот!
Доктор поставил палец на аккуратно сделанный набросок, служащий иллюстрацией к тексту. Он явно представлял из себя копию древнеегипетского рисунка. Несколько жриц с волосами, туго заплетенными в толстые косы, стояли перед служителем храма, а в руках тот держал ножницы. В центре изображался алтарь, на нем — ваза с цветами; справа находились мумии — их было столько же, сколько жриц слева.
— Боже мой! — повторил доктор. — Мы оба ошибались, мы оба ошибались!
— Почему, сэр? Ради всего святого, что это значит?
— Этот рисунок скопирован со стены некой гробницы, сейчас закрытой, — ответил отец. — Мы знали, что захоронение принадлежит одному из самых могущественных колдунов Египта, поэтому предполагали, что изображение представляет из себя нечто магическое. Мы знали, что цветы на фреске — вид уже вымершего священного Лотоса. Но нам так и не удалось выяснить, зачем и каким образом выращивались эти растения. Также мы не узнали и значение, — он провел пальцем по рисунку, — ритуала отрезания волос жриц первосвященником богини…
— Какой богини, сэр?
— Богини, Роб, а какой — об этом египтологи не знают! Некий таинственный культ, о существовании которого что-то подозревал один французский ученый… Но сейчас не время рассуждать, — доктор закрыл рукопись, положил обратно в ящик и запер его. Потом он взглянул на часы. — Четверть второго. Нам пора!
Ни секунды не мешкая, они вышли из дома. Их ожидал автомобиль, и вскоре они неслись по пустынным улицам туда, где смерть в странном обличье нависла над Майрой Дюкен. Когда машина тронулась, доктор спросил:
— Ты не в курсе, покупал ли Сондерсон орхидеи, я имею в виду совсем недавно?
— Да, — непонимающе ответил сын, — купил несколько луковиц пару недель назад.
— Пару недель! — возбужденно воскликнул отец. — Ты уверен? То есть покупка была сделана после того, как Феррара…
— Перестал посещать дом? Да. Точно! На следующий день после этого!
Доктор Кеан явно боролся с сильным волнением.
— Где он купил орхидеи? — спросил он, уже спокойно.
— Кто-то пришел прямо к ним, кто-то незнакомый.