Ведьма
Шрифт:
Но не прошло и двух минут после того, как они подошли к колоннаде, и не успела еще Маргарита окончательно запаниковать и удариться в самоуничижение по поводу отсутствия у нее бриллиантов и трехрублевое платье рядом с холеными высокомерными тетками, выгружавшимися из «Мерседесов», как из боковой стеклянной двери вышел пожилой господин в темном костюме, до этого наблюдавший за ними минуты полторы через стекло, прошествовал мимо теток, подошел, улыбнулся и тихо спросил:
— Мадам Маргерит? Мадемуазель Алессандра?
Санька выпучила глаза: господин в костюме был точь-в-точь какой-нибудь престарелый маркиз из кино
— Да… — прошептала по-французски.
— О, мадам говорит по-французски! — воскликнул господин. — Идемте, я проведу вас на ваши места. Сожалею, — продолжил господин, пропуская их в боковую дверь и ведя по служебному коридору. — Места достались не очень хорошие, боковая ложа… Было слышно, как оркестр настраивает инструменты. Они поднялись по лестнице, их проводник открыл дверь и они вошли в холл театра, где уже было много народу.
— Вот ваша ложа, — «маркиз» провел их в двери и показал рукой внутрь. — Не очень удачно, но зато первый ряд… Вам принести что-нибудь?
— Что? — испугалась Маргарита. — Что принести?
— Что-нибудь выпить.
— Нет, спасибо, ничего не надо. Спасибо, вы очень любезны.
— Как вам угодно. Да, мсье просил вас не уходить сразу после спектакля, он хотел бы встретиться с вами.
— Да, я знаю. То есть… да. Спасибо.
— Тогда… С вашего позволения… Мадам… Мадемуазель…
Он едва заметно поклонился и ушел. Маргарита упала в кресло, Санька перегнулась через барьер, разглядывая партер. Оркестр закончил настройку и затих, свет начал гаснуть.
— Вон те тетки, что мимо нас прошли. Я думала, француженки все как Катрин Денев и Софи Марсо, а они все такие коровы страшные… — потом закинула голову и стала рассматривать потолок и люстру. — Да… Вот это театр так театр, не то что наш… Мне бабушка рассказывала перед поездкой, как тут все и кто бывал…
— Можно подумать, твоя бабушка тоже здесь бывала.
— Это она убедила меня убедить тебя пойти.
— Вы с бабушкой — две заговорщицы. Вам только революции устраивать. Еще скажи, что ты про платья знала.
— Нет, я сначала не хотела идти. А теперь…
— Ну?
— Теперь я думаю, что старших надо слушаться.
— Наконец-то.
— А ты зря сказала, что ничего не надо, я бы уже и поела бы чего-нибудь, хоть пиццы. В антракте пойдем в буфет?
— Пойдем, только пиццы здесь нет… Все, тихо, сейчас пойдет увертюра.
Трое господ почтенного возраста и дама, элегантная до невозможности и возраста совершенно неопределенного, просочились в ложу, поприветствовали Маргариту и Саньку, господа — кивками голов, дама — натянутой улыбкой, и, повозившись немного, утихли. Когда отзвучала увертюра и начал открываться занавес, дама принялась шептать что-то одному из господ. Его ответов Маргарита не могла расслышать, а вот комментарии дамы слышала хорошо: они касались ее — внешности, одежды, отсутствия драгоценностей, того факта, что наверняка иностранка и по-французски не говорит, а программку листает, только делая вид, что читает… «Зашел бы в антракте хоть бы этот аристократичный старичок, я бы у него что-нибудь спросила, чтоб эта курица заткнулась… Третий раз я попадаю на итальянскую оперу, и опять это «Травиата», и выбора нет… А если бы этот Магнус бы зашел,
Оперу она почти не слышала, а на неожиданного знакомого старалась и вовсе не смотреть, чувствуя, как проваливается в пропасть и даже не старается уцепиться за край. Санька же, полулежа на барьере, смотрела и слушала с таким выражением лица, словно она — великий ценитель оперы и сбылась золотая мечта ее жизни.
В антракте дама и сопровождавшие ее господа выгреблись в фойе. Маргарита с дочерью вышли следом за ними, разговаривая между собой по-русски на тему «как пройти а буфет». Санька предложила идти на запах и звук. Но проведший их в театр пожилой мсье стоял у двери и улыбался им. Несомненно, он был очень воспитанным человеком, и улыбнулся также той даме, что гордо прошествовала мимо, но молча.
— Мадам, мадемуазель, — все-таки он очень похож был на аристократа. Не исключено, что действительно являлся таковым. — Все в порядке? Мсье просил меня помочь вам, если что-то нужно…
Маргарита поняла, что значит выражение: «Почувствовать себя героиней романа», потому что именно так она себя и почувствовала, подходя к нему и заговоривая по-французски, тщательно следя за произношением и надеясь, что «курица» услышит:
— Спасибо, мсье, все прекрасно, но мы с дочерью хотели бы найти буфет. Если бы вы были так любезны сказать…
— Прошу! — и он показал рукой направление. — Я провожу вас. Это недалеко.
— Да… Спасибо…
— Вот, — он довел их до двери. — Что-либо еще?
— Нет, спасибо. Вы очень любезны.
— Нет ничего приятнее общества красивой образованной женщины. Мсье просил передать, что по окончании спектакля вы, если желаете, могли бы пройти в гримерную, чтобы не оставаться в пустом фойе, приклекая внимание. Я мог бы проводить вас.
Маргарита с ужасом поняла, что краснеет, и что, оказывается, слушать подобные комплименты чертовски приятно, особенно учитывая тот факт, что на четвертом десятке она впервые слышит в свой адрес именно такие слова, а не просто: «Ритка, классный прикид…».
— Спасибо. Да, наверное, так будет лучше…
Аристократ откланялся и исчез. «Курица» застряла в дверях буфета, таращась на Маргариту готовыми лопнуть от удивления глазами и без тени улыбки. Та прошествовала мимо, улыбнувшись ей, как давней знакомой. Санька тоже сначала растянула рот до ушей, а потом выстрелила из этого рта язык, как хамелеон, состроила мгновенную гримасу и тут же захлопала ресницами, как паинька.
— Ничего, — утешила она ахнувшую мать. — Кроме этой мымры, никто не видел. Пойдем трескать пирожные! Спорим, что эта уродина — вся оперирована, и вкус пирожных давно забыла!..
— Саня, ты меня просто убиваешь сегодня!..
— Да ладно, — беспечно отмахнулась та. — Ты же знаешь, как я тебя люблю!..
Потратили какую-то совершенно пугающую сумму денег. Потом пошли смотреть театр, потеряли из виду неприветливую даму и ее кортеж и вернулись в ложу, когда свет уже почти совсем померк. Пожилые господа расплывались в улыбках, дама вращала глазами. Маргарита чувствовала, что балансирует на краю обрыва, и тонкая ниточка, за которую она пытается схватиться, ускользает между пальцами. Душевное спокойствие, и без того относительное, разлеталось мелкими осколками. Спектакль она не воспринимала, на шведа по-прежнему старалась не смотреть и не думать о том, что все кончится, как всегда кончалось: очередным крушением иллюзий.