Вечный колокол
Шрифт:
Но к Родомилу Дана не пошла. Она грела Младу ноги в корыте, набрав теплой воды из самовара, потом растирала ему спину и грудь, кутала в одеяла и поила горячим чаем. И велела Добробою к рассвету стопить баню. Млад долго не мог согреться, но был так счастлив от ее заботы: от ее прикосновений, от ее ворчливых слов, которые она говорила с нежностью в голосе, от ее взгляда, полного участия и, наверное, любви. У него сжималось и трепетало сердце от мысли, что этого могло и не быть, и засыпал он в тревоге: а вдруг она уйдет?
Ему
Золоченый лик Хорса топорами сбивают с высокого шатра крыши капища. Он катится под гору к воде — сияющий, раскаленный — и падает в Волхов. Вода вскипает на миг, шипит, и облако пара, похожее на ядовитый гриб, уходит в небо. Солнечный лик опускается на дно: медленно и плавно раскачиваясь, свет его постепенно меркнет в темной глубине, пока последний луч, блеснув из воды, не гаснет окончательно. Во сне Младу кажется, что в Волхове утопили солнце, потому что черный дым пожарища затягивает небо, и сквозь него не пробивается ни один луч.
Женский вой надрывает сердце: словно плакальщицы на тризне, они провожают Хорса в небытие — им страшно. А вдруг солнце никогда больше не глянет на Новгород? Шатровая крыша капища пылает гигантским костром, взлетающим высоко над стенами детинца, и сажа пятнает белокаменные стены посадничьего двора…
На Перыни волхвы закрывают громовержца своими телами, но падают к его ногам под градом стрел. И кровь льется на ноги бога грозы. Кровь льется со стен капища Ящера, превращенного в осажденную крепость. Но падают горящие дубовые двери…
Кровь пятнает мостовую торговой стороны, когда копыта боевых коней врезаются в толпу. Людей копьями гонят на берег Волхова и толкают в воду. Стон и плач, детские крики, и страх, страх, словно черная завеса дыма, повисают над Новгородом.
Грохот взрывов доносится с юга — каменные изваяния богов обращают в пыль пороховыми зарядами. И снова черный дым медленно поднимается в небо…
Ветры не дуют с воды, душное марево, пахнущее гарью, клубится прямо над головами, а на вечевой площади стоят темные скелеты виселиц, и тела повешенных неподвижны: словно время застыло, остановилось, оборвалось вместе с гибелью богов. И одинокий удар вечного колокола — тягучий и долгий — постепенно начинает казаться звоном в ушах.
И лишь одно огромное белое облако на фоне черной сажи и черной крови поднимается над Ильмень-озером: Михаил Архангел, словно на сказочном корабле, вплывает в Новгород. На нем алый плащ, за спиной его белоснежные крылья, огненный меч спрятан в ножны, а в руках он держит высокий крест, чуть приподнимая его над головой. Крест, пылающий белым пламенем с радужными разводами — таким огнем горит сера. И только приглядевшись, Млад замечает — нет, это всего лишь
8. За князем
Он проснулся, не проспав и трех часов — еще затемно. Рядом уютно посапывала Дана, свернувшись в клубок у него под боком. Млад выбрался из-под одеяла, укутал ее поплотней и, зевая, вышел в столовую.
Добробой топил печь и баню одновременно, при этом варил кашу, кипятил самовар, подметал полы и готовил для бани веники. Ширяй, разумеется, еще спал.
— Ты как, не простыл, Млад Мстиславич? — спросил он, пожелав Младу доброго утра.
— Да что мне будет? — махнул рукой Млад.
— А с нами когда наверх пойдешь?
— А что, уже тянет?
— Конечно, — пожал плечами Добробой.
— На Коляде, денька через три-четыре. А лучше бы — через неделю, — Млад снова зевнул. А потом похолодел: ему никогда не приходило в голову, что во время подъема шаман уязвим. Летом, когда целая деревня держит его наверху, конечно, ничего случиться не может. А что будет, когда они поднимутся втроем, и внизу никого не останется? В этот раз Родомил сумел его защитить, но если бы не поддержка богов, никто не знает, чем бы это закончилось.
Млад прикинул, кому он успел рассказать о предстоящем подъеме, кроме Даны и шаманят. Волхвам на капище? Да их разговор мог услышать кто угодно! Неужели где-то в университете у Градяты есть осведомитель? И потом, кто-то же принес медикам мазь от ожогов…
— Чаю надо выпить и к Родомилу идти… — сказал Млад, думая о своем.
— Да ты чего, Млад Мстиславич? — Добробой всплеснул руками, — Ты ж не ел ничего почти двое суток! Подожди, скоро каша поспеет, и каравая ты вчера не пробовал, и молока я принес…
Млад и забыл об этом — есть совершенно не хотелось. И когда шаманенок успел сбегать в Сычевку за молоком?
— Давай каравай с молоком, да побегу я…
— А баня? Чего я баню-то топлю?
— Успеется в баню… она еще часа три топиться будет.
— Да и Родомил Малыч спит, наверное, еще… — разочаровано вздохнул Добробой.
Млад наспех перекусил и чуть не бегом отправился к дому Родомила: ему почему-то казалось, что надо спешить. Добробой, оказывается, успел расчистить снег во дворе, и Млад покачал головой: а ложился ли парень спать?
Ветер стих, но тучи не разошлись — тусклый зимний рассвет сменялся унылым и коротким днем: не верилось, что завтра солнце поворачивает на лето. Лес чернильной полосой отделял серенькое небо от блеклой земли, и снег казался бесцветным: тоскливый, нагоняющий скуку пейзаж.
После братчины университет спал. Занятия закончились, экзамены начинались после Коляды, и отдыху радовались не только студенты, но и профессора. Сычевские мужики лопатами чистили заметенные метелью дорожки, но факультетские терема стояли засыпанными снегом по самые окна — никто из студентов не поднялся до света.