Вечный хлеб
Шрифт:
Отец Альгиса и открыл дверь:
— А-а, король отбивных! Заходи.
Вячеслав Иванович всегда с удовольствием слушал бас отставного таксиста. Тот хвастал, что усмирял хулиганствующих пассажиров одной только силой голоса.
— Здравствуй, Костис.
На самом деле отца Альгиса зовут Кестутисом, но он давно стал зваться Костей, а чаще Костисом — чтобы на литовский лад. По имени его звал сын. Скоро так же стал звать и Вячеслав Иванович. Великая вещь — обращение: если бы Вячеслав Иванович звал старого таксиста на «вы» и по имени-отчеству, половина разговоров между ними
— Здравствуй, Костис. Еще Шаляпиным петь не пригласили? — Вячеслав Иванович тоже постарался взять низкие ноты.
Он не любил высокие мужские голоса, а у самого, как в насмешку, когда-то был жидковатый баритон, подозрительно смахивающий на тенор; но он заметил, что, если чуть чуть напрягать гортань и поднимать основание языка голос густеет. Стал тренироваться, следить за собой— и выработал-таки твердый мужской баритон! (Кстати, еще одно доказательство — плюс к бегу и фигуре, — что при достаточном упорстве можно добиться от себя почти чего угодно.) Природная теноровость теперь слышалась, только когда напевал под нос, — но это для себя, не для слушателей.
— Нет, я же на октаву ниже… А мой трудится над клиентом. Лишний жир выдавливает.
Альгис большинство клиентов принимал на дому. Сам ходил только к лежачим, чаще всего — к парализованным после инсульта. Но, хотя получал за выездной сеанс полтора червонца, брался за инсультников редко, только по большому знакомству: не любил этот контингент.
Вячеслав Иванович разделся, замялся было посреди прихожей с тортом в руке, но тут же сунул коробку в руки старику:
— Это не про вас, Костис. Транзит. Положи пока в холодильник, ладно?
— А я уж слюну распустил. Ладно, отковыряю угол пальцем, пока не видишь.
Вячеслав Иванович вошел в большую комнату, сел в свое обычное кресло наискосок от телевизора. Удобная позиция: можно и смотреть и не смотреть. Над телевизором висела большая таблица, изображающая человека спереди и сзади, а на силуэтах рассыпаны точки для пунктмассажа, — иногда клиентам приходилось здесь ждать, и тогда созерцание таблицы укрепляло их в мысли, что они попали к специалисту, а не к грубому мяснику,как третировал Альгис чисто силовой массаж, процветающий в банях и тому подобных заведениях. Так же настраивали клиентов и толстые тома «Анатомии», «Физиологии», «Топографической анатомии» и даже «Психологии». Впрочем, Альгис свои книги и действительно читал, а «Физиологию» у него в свое время брал Вячеслав Иванович.
Вошел следом и старик — уже без коробки в руках. Вячеслав Иванович спросил машинально:
— Как у вас тут дела, Костис? В порядке?
— Нормально. Хорошее слово: «нормально». Не слишком хорошо, но и не плохо — нормально. А у тебя?
— Да вот у меня, может, и хорошо, но ненормально. Альгис выйдет, расскажу, чтобы, не выступать на бис.
— Смотри-ка! Чистый детектив, заинтриговал — и сразу: «Конец первой серии». Только не говори, что женишься, иначе в тебе разочаруюсь.
— Почему?
— Потому что каждый день смотрю на Альгиса.
— А-а! Что, одолевает Клаша? — В голосе Вячеслава
— Пошла пройтись. Это значит — по магазинам, на ее языке. Набьет ридикюль денежками Альгиса — и идет пройтись! Все равно как в человеке рак заведется: сколько ни питайся — без толку, все съест рак.
— Ну уж! Пиявка она, а не рак.
— Моя диагностика — рак. Нам ведь тоже понимать надо было. Везешь пассажира и прикидываешь. Особенно насчет психики. Возил я психов — не надо цирка! Только и тебя норовят в клоуны.
— Ладно, давай без медицины. Но тебя, Костис, успокою: пиявок я себе ставить не желаю — не женюсь.
— Слава богу! А она меня знаешь почему ненавидит? Потому что я Альгису доверенность не даю на машину. Она, когда выходила, думала, будет фон-барыней на «Волге» раскатывать, а вышло — фиг. Не понимает, что не могу я без баранки, потому что всю жизнь! Да сколько я для этой моей тачки чаевых перебрал, скольких свиней катал, — взять да уступить?! Я не этот, не король Лир. Хотите — покупайте. При заработках Альгиса. Если бы она не сосала. А знаешь, что я тебе скажу: кто за рулем не сидел, тот не жил полной жизнью. Все равно что с женщиной не спал.
— Ну уж ты!
— Точно! Настоящий мужчина должен владеть пространством.
Его ладони — широкие, уверенные — сделали чувственное движение: будто крутанули невидимую баранку.
Появился Альгис. В одной тенниске, взмокший после работы.
— О, Славка, салют! Уф, выжал из него килограмм сала. Лежит сейчас, отдыхает.
— Кто за гусь?
— Э-э, профессиональная тайна. Но тебе, как другу: бывший балерун. Завязал со своими танцами, его и разнесло. Жрет, не двигается. Я ему: бегайте и меньше ешьте. А он: надоело, с детства только и режимлю, теперь хочу наконец в свое удовольствие. А удовольствие — жрать и валяться, понял? Ладно, посиди, сполоснусь немного.
Альгис двигался резко и весь был угловатый, без закруглений: острые плечи, острый подбородок, острые скулы. И говорил так же — отрывисто, телеграфно.
— Видал, работенка? — кивнул вслед сыну Костис. — Не может халтурить. Я ему: да не выкладывайся так! Пришлепнул, помял слегка — следующий! При нынешнем спросе. Не может.
В прихожей послышались голоса, хлопнула дверь. Вернулся Альгис, на этот раз в свитере.
— Проводил и выпроводил. Жирные надоели! Хочу тощего и здорового, вроде тебя. Я бы скидку, ей-богу. Мечтаю о благородных мускулах! Думают, им не надо. Им больше и надо!
— Заметано. Если соберусь, скидка с тебя. И шел бы в спорт.
— Ага! Там работать за ставку. Массажист команды — там двадцать лбов, представляешь? После них ничего не сможешь… Что нового?
— Он тут уже загадал загадки, — сказал Костис. — События у человека.
— Научился тресковую икру под паюсную гримировать?
Вячеслав Иванович рассмеялся:
— Каждый гадает в меру своей испорченности. Но тут такое дело, что не догадаться: узнал я про своих родителей.