Вечный хлеб
Шрифт:
— Ну, Суворов, заведешь женский контингент среди родичей, начнешь скупать галантерею.
Вячеслав Иванович не любил этого деятеля. Во-первых, от него всегда ужасно несло потом — такое уж устройство организма. Во-вторых, он у себя проворачивал крупные дела. Вячеслав Иванович в его махинации не совался, держался в стороне (необмания!),но не одобрял.
Ну а что Вячеслав Иванович не интересуется косметикой и всякими дамскими гарнитурами, над этим в раздевалке давно подсмеивались. Вячеслав Иванович своим беженетамтаких подарков не делал принципиально: не любил таких, у которых весь интерес в тряпках, такие и на мужчин смотрят только как на доставалыциков. Обидный пример — лучший друг Альгис Жулпа. Казалось бы, должен был укрепить волю сверхмарафонами, но нет, позволил себя оседлать вздорной бабе, — обычное дело, когда в сорок лет женятся на двадцатилетней. (Впрочем,
Сегодня в раздевалку кроме женской ерунды принесли и хорошую вещь — немецкий миксер. У Вячеслава Ивановича миксер, разумеется, был, без миксера он бы дома как без рук, тем более что заварные кремы он использовал очень ограниченно, старался заменять взбитыми сливками, муссами, ну и для безе. Так что самому Вячеславу Ивановичу миксер не был нужен, но он сразу же подумал о Ракове, к которому собирался на следующий день: отличный бы подарок — миксер! Конечно, для первого посещения такая машина не подходит: вышло бы по-купечески; завтра он пойдет не с пустыми руками,конечно (как это получилось в словокомплексе? — ладно, не будем вспоминать!), захватит дежурный торт, но если они с Раковым познакомятся получше, то когда-нибудь понадобится и подарок — дни рождения-то у всех бывают! И Вячеслав Иванович взял миксер — запас кармана не дерет (закадер!).Принес миксер, между прочим, сам Сергей Ираклиевич, метр. Обычно метр не снисходил до сбыта вещей, но тут, слегка посмеиваясь — вечная его манера, — объяснил, что вот привез друг, а сам сбыть не умеет, бедняга. Так же посмеиваясь, метр поправлял фрак (ходила легенда, что за умение носить фрак его в свое время похвалил знаменитый артист Станицын), медленно поворачиваясь перед огромным, во всю стену, зеркалом, сохранившимся с тех времен, когда нынешняя «Северная Пальмира» носила странное декадентское название «Квисисана», — правда, зеркало тогда принадлежало отдельному кабинету, а в служебку его перенесли по настоянию того же Сергея Ираклиевича, требовавшего, чтобы официанты — халдеи,как он обычно выражался, — в своих вишневых смокингах были неизменно элегантны; ну и отдельных кабинетов в «Пальмире» не было — «если не считать директорского», как многократно шутил метр…
— У меня с собой не хватает, Серж, — с досадой сказал Вячеслав Иванович в затылок прихорашивающемуся метру: он не любил, когда с собой не оказывается нужной наличности, — глупое какое-то состояние.
— О чем разговор. Принесешь.
— Ты бы записал. Мало ли — забуду или цену перепутаю.
— Пусть должники за собой помнят, — небрежно махнул рукой Сергей Ираклиевич и пошел в зал, легко и даже красиво неся свой живот, — редкое в общем-то умение.
Смешно, но Вячеслав Иванович чуть-чуть гордился, что говорит метру «Серж» и «ты», — не многих Сергей Ираклиевич удостаивал права на такую фамильярность.
На следующий день с утра Вячеслав Иванович занялся тортом для Ракова — задумал торт-картошку, тем более что накануне завезли хороший арахис, а он в картошку особенно идет. Пока сформировал, уложил, пока пропитка — подошло к пяти часам. Но он так и рассчитывал: с утра неудобно заявляться, человек, наверное, работает. Жил Раков в Ковенском переулке, как Вячеслав Иванович за пятнадцать минут узнал в справочном, — уехал-таки с Красной Конницы и тем словно бы оборвал какие-то блокадные связи. Цела ли у него тетрадка?!
Волновался Вячеслав Иванович, пожалуй, сильнее, чем когда шел к Тусе Эмирзян. И потому, что этот неведомый пока Раков — художник (на Вячеслава Ивановича действовало обаяние слов «художник», «артист», хоть он и повторял часто в запальчивости, что поварское искусство ничуть не ниже признанных искусств, для которых назначены специальные музы!); и потому, что надеялся найти у Ракова тетрадку с записями матери — кусок утраченной жизни и ее, и своей собственной.
Старый лифт, похожий на тот, что в родном доме на Красной Коннице, с такими же чиненными проволокой сетками, поднял Вячеслава Ивановича на последний этаж. На двери квартиры художника красовалась стеклянная табличка: «Образцовая квартира по внесению квартирной платы».(Вячеслав Иванович по привычке сразу начал комбинировать: «обквакваты»… «обвнекваты»… — тьфу!) Неожиданная эта вывеска — и немного смешная — как-то сразу успокоила Вячеслава Ивановича: значит, Раков — аккуратный человек, снисходит до житейских мелочей, а не полубог, парящий в эмпиреях (последнее слово нравилось Вячеславу Ивановичу, а после конфуза с вокализмомон нарочно
Открыла ему женщина средних лет. Вячеслав Иванович сразу восхитился ее халатом: зеленый, шелковый, расшитый какими-то птицами, — тотчас видно, что старинной ручной вышивки, такому в комиссионке цены нет!
Женщина, вероятно, неправильно истолковала его взгляд и спросила резко:
— Вам что надо?
Не «вам кого»,а «вам что»— не за водопроводчика ли приняла или газовщика? Вячеслав Иванович одевался хорошо, да и торт в руках виден сразу, и потому обиделся, сказал коротко:
— Ивана Ивановича.
— Нет Ивана Ивановича. Он здесь редко бывает: почти все время на даче.
— А где его дача? Как найти?
— Зачем он вам? Вы не из газеты?
Это уже лучше! И Вячеслав Иванович объяснил примиренно:
— Понимаете, я узнал, что Иван Иванович собирал блокадные бумаги, а после моей матери осталась…
— А-а! — Женщина сразу подобрела. — Вы блокадник? Что же вы сразу?.. Конечно!.. Иван Иванович будет рад! Сейчас я вам все объясню. Или лучше нарисую. Заходите, что же вы…
Ехать в Комарово, пожалуй, было поздно: раньше восьми на дачу к Ракову не добраться, значит вернуться удастся, дай бог, в двенадцать, а Вячеслав Иванович старался ложиться рано. Да и плутать в темноте, хотя бы и с подробным планом… Ну что ж, столько лет ждал вестей о родителях, подождет еще два дня. Тем более что главное он уже знал: были они хорошими, работящими людьми. Простыми, каких сотни тысяч…
В детдоме все мечтали, что когда-нибудь найдут их родители. И бывали случаи, вызывали счастливца к директору, а там сидел капитан в орденах: «Сынок! Вот ты какой! А я твой папа…» Бывали случаи, но редко… Все мечтали, и все выдумывали себе отцов-генералов, отцов-разведчиков — кто про себя, а некоторые рассказывали вслух. Про себя можно было выдумывать себе кого угодно, хоть маршала, но чтобы о воображаемом отце вслух, нужно было утвердить в мнении ребят и отца, и себя. Существовала как бы иерархия отцов, прямо зависящая от силы и авторитета сыновей. Самого роскошного отца придумал себе Царь Зулус: советского разведчика, много лет живущего в Германии, пробравшегося в самую ставку Гитлера! (Когда Вячеслав Иванович смотрел «Семнадцать мгновений весны», он все время вспоминал Царя Зулуса.) И стоило другому мальчишке тоже объявить, что его отец — советский разведчик в Германии, Царь Зулус кулаками доказывал конкуренту, что тот заблуждается. А однажды к Витьке Колесу, утвердившему в общем мнении отца-танкиста, Героя Советского Союза, явился невзрачный человек в штатском, без орденов, и назвался отцом. Витька три дня отказывался к нему выйти…
Славик Суворов тоже мечтал. Чаще всего отец мечтался ему артистом, отчего и дома у них все время идет веселая театральная жизнь (после возвращения в Ленинград их раз, а то и два в год водили в ТЮЗ); подробности ему представлялись смутно, но достаточно было общего ощущения праздничности — по контрасту с суровым, однообразным детдомовским существованием… Давно уже он не мечтал ни о чем таком, но все-таки место в душе, которое положено занимать родителям, пустовало. Может быть, потому он любил бывать у Альгиса, где во главе стола садился крепкий усатый старик, немного похожий на Буденного. Отец Альгиса вовсе не был артистом, но умел удивительно живо рассказывать житейские истории, ибо проработал лет тридцать таксистом, — и Вячеславу Ивановичу часто казалось, что эстрадные конферансье рассказывают куда хуже, по крайней мере на концертах он никогда так не хохотал… Конечно, и тогда, в детдоме, Слава Суворов никогда до конца не верил в родителей-артистов, а все-таки только в последние дни, когда он узнал доподлинно, кем были его отец и мать, мечта рассыпалась окончательно. И не то чтобы было грустно, но наступило отрезвление. Ну а самый последний удар по мечте должны были нанести записи матери, хранящиеся у Ракова, — так что ничего, если он прочитает тетрадку на два дня позже…
Итак, вечер освободился, а Вячеслав Иванович уже настроился, что уйдет на весь вечер из дома, избегнет звонков Ларисы, и потому решил зайти к Альгису.
Тот жил на Карповке, в доме с фасадом, похожим на полный ветра парус. Когда-то Вячеслав Иванович услышал, что дом этот строил знаменитый Корбюзье, и успел многим сообщить этот интересный факт, а потом оказалось, что вовсе не Корбюзье, — бывает. (Да, кстати, многие, кому сообщал, вообще и не слышали такого имени, им полезно узнать и то, что был такой Корбюзье!) Но дом и сам по себе хорош, без Корбюзье, и любопытен не только тем, что дом-парус, но и тем, например, что в кухнях холодильные шкафы, давно, правда, не действующие: в тридцатых годах, когда в магазинах еще не продавали холодильников, жители этого дома получали холод централизованно, по трубам… Ну, отец Альгиса сюда вселился после войны, застал одни предания — и о холодильных шкафах, и о многих жителях этого дома.