Вечное дерево
Шрифт:
То есть разумом Степан Степанович все понимал:
свое необычное положение, благодаря которому он стоял как бы на виду у всего цеха, даже у всего, можно сказать, завода (не зря Песляк интересовался его делами), свою вместе с тем беспомощность, свою роль ученика - все так и должно быть. Но сердцем, всем существом он не хотел с этим мириться, не привык быть беспомощным, последним, а привык командовать, руководить, учить, вести других за собой, в общем, что-то значить, привык не только подчиняться, но и подчинять,
"Не все сразу, не вдруг,-уговаривал он сам себя.- Такой перерыв был..."
Но настроение не улучшалось. Чувствовал он себя иностранцем среди своих.,. Там, на заводе, он пока что как иностранец...
– Папочка, ты зачем носочки рвешь?-спросила подошедшая к нему Иринка.
– Новые свяжу. Вот вернешься из лагеря - подарок получишь.
Наутро он не мог пошевелить пальцами. Пришлось зажигать газовую колонку и, преодолевая щемящую боль. разогревать и распаривать руки.
"Как старый паровоз, за час до выезда подогреваюсь",-думал он.
* * *
Дела шли плохо. Руки не слушались. Степан Степанович напрягался изо всех сил - не получалось. Чем больше старался, тем хуже выходило. Когда он со стороны видел станки и работу людей, то думал, что все это просто и легко, что он быстро все вспомнит и освоится.
Но стоило самому стать на рабочее место-уверенность исчезала.
Степан Степанович чувствовал себя беспомощным и беззащитным, как необстрелянный солдат в атаке. Станки были с виду все те же, что и раньше, а на самом деле новые. Сверлильный станок, к которому он встал, был многошпиндельным, скорым- Сверла к нему-из тугоплавких металлов, затачивать их надо было по-особому.
Тиски и те другие - воздушные. А что он знал? Зубило, молоток, мех да кузницу. Знал сверлильный одношпиндельный. Знал примитивную технику. Электросварки никакой не было и в помине. Бывало, монтировали цех, так заклепки на дворе над горном грели. Стропила поднимали вручную. А тут краны-челноки над головами ходят, так и кажется - за ворот подденут и унесут,
Степан Степанович старался не поднимать глаз, смотреть только перед собой, на станок, на сверло. Но нетнет да чувствовал чье-то дыхание за спиной. ,
– Ну как?
– спрашивал чей-то голос.
– Осваиваю, - не оглядываясь, отвечал Степан Степанович.
– Не грязно?
– Отмоюсь.
– Не трудно?
– Привыкну.
Он никого не замечал, старался не отвлекаться, не рассеиваться, думать только о деле, только о нем, как, бывало, думал только о предстоящем бое, важнее кото"
рого не было ничего на свете.
А люди, проходя мимо, останавливались у станка, наблюдали. Одни задавали вопросы, другие хихикали, качая головой, третьи советовали, четвертые восхищались, пятые делали вид, что не замечают его.
– Да ерунда.
– Ты попробуй.
– ...после стольких лет.. "
– Ничего. Крепкий мужик.
Для него все они были одним лицом, одним человеком-слесарно-механическим цехом, а он был сам по себе, еще не рабочим, еще ничем. Он лишь боролся за_ право быть с ними, значит, делать все то же, что и они, работать так же, как и они, то есть ничем не выделяться, не обращать на себя внимания, слиться с ними. А для этого требовалось одно: быстрее овладеть специальностью.
"Крепкий мужик, - повторял он нро себя, - конечно, не скисну, но привычки еще крепче, а вот сверла - мягче..."
Чаще других, по многу раз в день к нему подходила бригадир Ганна Цыбулько.
Первое ощущение Степана Степановича, ощущение обидной неловкости, стыда и страха перед ней - исчезло. Глядя на ее работу, чувствуя ее руку на своей руке, слыша толковые советы, он успокоился и стал думать:
"Эта научит", как когда-то думал о командире, обстрелянном, опытном, разумно храбром, зная, что такой не оставит в беде, поведет туда, куда надо вести.
Теперь ее близость, ее присутствие успокаивали Степана Степановича, придавали ему уверенность. И стоило Ганне отойти, он терялся, напрягался и вновь ломал сверла.
– Что, опять?-спросила Ганна, появившись перед ним.
– Я мигом,-пробормотал Степан Степанович, краснея, и побежал к кладовой.
Заведующая кладовой-дородная женщина в черном широком халате, с высокой грудью и карими глазами навыкате, поначалу встречала его приветливо, расспрашивала о житье-бытье:
– И как это у тебя духу хватило? .. В слесари-то, говорю...
– Любовь! Она, знаете...
Полина Матвеевна-так звали заведующую кладовой-кокетливо смеялась, дрожа всем полным телом.
Через три дня Полина Матвеевна уже не расспрашивала его ни о чем и не удивлялась его поступку, выдавала сверла, все более выкатывая глаза, отчего они казались фарфоровыми, как у куклы.
На этот раз Полина Матвеевна отказала:
– Десятое сверло. Не дам.
– Последнее, Полина Матвеевна.
– Последняя-у попа жена. Сказала: не дам. Склад не бездонная бочка.
Ганна будто чувствовала, что без нее не обойтись, сама появилась в кладовой.
– Что такое, тетя Поля?
– Тетя Поля, тетя Поля, - проговорила Полина Матвеевна, сразу смягчившись.-Что делается-то-десятое сверло.
– Так это ж я виновата. Не могу учить.
– Полно врать-то. Ты?! У тебя ручки-то пуховые.
– А помните, как вы меня учили? "Ручки белые, всето сделают..."
Глаза у Полины Матвеевны увлажнились, точно отпотели.
– Бери, ломака,-сказала она, подавая сверло Степану Степановичу.