Вечное дерево

Дягилев Владимир

Степан Степанович догадался: это начальник отдела кадров.

Кузьма Ильич пожал плечами.

– Ну, - произнес Песляк, медленно поднимаясь и подходя к Степану Степановичу.-Ни пуха, как говорится.

Он обнял Степана Степановича за плечи и двинулся к выходу. Остальные последовали за ним.

Степан Степанович шел,- опустив голову, желая только одного: лишь бы не видели, лишь бы не заметили, что его к станку ведут, как маменькиного сынка.

Но его видели. Из-за станков выглядывали любопытные глаза, удивленные лица. Во всяком случае

ему так показалось, что они только любопытствуют и удивляются, глядя на происходящее. Особенно запомнился Степану Степановичу толстогубый рабочий с кустистыми бровями, который, заметив его, передернул губами и щеками, будто муху спугнул, и что-то сказал соседу такое, что тот расхохотался, запрокидывая голову.

– Минуточку, - попросил Степана Степановича юркий человек в берете. Встаньте сюда, пожалуйста.

Степан Степанович как-то вдруг успокоился, чувство юмора, приходящее к нему в сложные минуты жизни, взяло верх над смущением и раздражением.

– А без галстука ничего?-спросил Степан Степанович фотографа.

– Ничего, ничего...

– Ас начальством согласовали?

Фотограф махнул рукой: не тяни время.

Степан Степанович неохотно встал к чьему-то станку, стиснул зубы, ни на кого не глядя. Вспыхнул слепящий огонь "блица". Он зажмурился.

– Цыбулько где?
– послышалось за его спиной.

– Цыбулько сюда!

– Цыбулько к начальству!-отдалось, как эхо, в дальнем углу. Там, вероятно, поинтересовались, в чем дело. И насмешливый голос ответил:

– Полковника привели при полной форме. Иди парад принимай.

Из-за станков вынырнула девушка с тюрбаном на голове, та самая королева, которую он видел здесь в день поступления.

"Неужели меня к ней в ученики?"

– Принимай, Ганна. Командуй,-добродушно, посвойски произнес Песляк, подводя Степана Степановича к девушке.

– Ага. Ладно,-сказала Ганна, смущаясь.-Здравствуйте, - и неуверенно протянула ему красивую, маленькую, твердую руку.

Лишь мгновение они смотрели друг другу в глаза, но за это мгновение Степан Степанович понял, что девушка принимает его так, как надо, попросту.

– Разрешите приступить?

– Идемте, - мягко сказала Ганна,

И он пошел за нею, не оборачиваясь, все убыстряя шаг. Вслед ему что-то говорили, советовали, напутствовали Песляк, кадровик, начальник отдела кадров,- но эти слова перемешивало, заглушало, забивало усиливающееся гудение станков.

* * *

– Вот здесь, - сказала Ганна, подводя его к станку.

Видя замешательство Степана Степановича, она сама пустила станок. И уже по этим первым движениям ее, твердым, ловким и четким, он сердцем, рабочим чутьем своим понял, что перед ним, несмотря на молодость, мастер своего дела. И, поняв это, вдруг заробел, почувствовал страх и стыд перед Ганиой. Он был неуверен в себе, в своих руках, в том, что сможет работать так, как все те, что трудятся вокруг него. И она, эта молоденькая девушка, будет смотреть на него с укоризной,

как дети смотрят на взрослого, обманувшего их доверие.

– Смелее,-сказала Ганна.

Степан Степанович нажал на рукоятку. Раздался треск. Сломалось сверло.

– Ну вот, - с укоризной произнес он, ожидая от нее слов неодобрения.

Но Ганна ни в чем не упрекнула его, сама сменила сверло,повторила:

– Смело, но не грубо.

И оттого, что она не поругала, не выговорила, не упрекнула, Степану Степановичу стало еще хуже. Ощущение обидной неловкости, стыда и страха не проходило.

Противные чувства, никогда раньше не испытываемые им, овладели Степаном Степановичем, и он весь внутренне напрягался, тратя все силы, все внимание не на то, чтобы лучше сверлить, а на то, чтобы не показать Ганнё своего состояния.

Через несколько минут вновь послышался треск. Полетело второе сверло.

– Не напрягайтесь так,-сказала Ганна.-Не надо так сильно стараться. Вы легче. Вот так.

Она встала к станку, велела ему положить свою руку поверх ее маленькой руки.

– Вот, чувствуете? Вот такую надо подачу давать.

Подошел паренек со вздернутым носом.

– Подачу не чувствует, - объяснила ему Ганна.

– Бывает,-добродушно отозвался паренек и улыб"

нулся приветливо.
– У меня, помнишь?

И они оба принялись рассказывать Степану Степановичу, как и у них в первые дни летели сверла.

"Славные вы ребята,-думал Степан Степанович.- Только вас бы на мое место после двадцати пяти лет службы... Не в сверлах, дорогие, дело. Привычки ломать приходится. Вот, например, подчиняться Ганне, а она мне в дочки годится..."

К концу дня пришли из парткома.

– Товарищ Песляк просил узнать, как идут дела у полковника?

– Скажите, что нормально, - ответила Ганна.

Пришел начальник цеха.

– Нормально, Кузьма Ильич.

Сунулся толстогубый с кустистыми бровями.

– Делайте свое дело, товарищ Клепко. У нас нормально.

Когда Клепко исчез, она пояснила Степану Степановичу:

– Тоже офицер. Майор запаса... Рабочий не плохой, но характер...

"А ты, дочка, командир настоящий, - оценил про себя Степан Степанович, - за подчиненного заступаешься.

Это правильно".

После работы Ганна посоветовала:

– А вы попробуйте повязать, чтобы пальцы развить, чтобы они лучше чувствовали. Умеете?

– В молодости умел.

Степан Степанович сразу же после работы, одолжив у Копны спицы, поспешил домой.

Он сидел у окна, распуская свои старые шерстяные носки, вслушиваясь в шум машин и шаги прохожих на улице и думал:

"Дело-то действительно не в сверлах. Сверлить-то я научусь, вспомню, и руки послушаются. И учительница у меня, как видно, толковая. Научит. И парень у нее что надо... А вот как мне быстрее в эту жизнь войти? Как себя действительно на своем месте, равным среди равных почувствовать?"