Вдова

Рей Пьер

— Даже из современных?

— Да, если хотите.

— Ренуар!

И тогда произошла невероятная вещь: Арчибальд коснулся кнопок стальной клавиатуры, которую Пегги сначала приняла за низкий столик, и все вокруг осветилось мягким светом. Ее окружали полотна, каждое из которых было шедевром и кричало об имени своего создателя: Тинторетто, Рембрандт, Кранах, Брейгель. Ее внимание переключилось на легкое гудение: словно по волшебству как бы из-под земли перед ней появилась картина,

освещенная так, что изображенное на ней лицо ребенка казалось удивительно живым и просветленным.

Ошеломленная, Пегги смогла лишь пробормотать:

— Потрясающе! Это одна из самых захватывающих работ Ренуара, которые мне когда-либо приходилось видеть.

Арчи молчал, а она украдкой присматривалась к нему. Лицо Найта казалось окаменевшим, неподвижным, живыми были только глаза, впившиеся в картину так, словно старец хотел вытянуть и поглотить всю исходившую от нее жизненную силу. Потом, как бы очнувшись, он произнес:

— Мне не очень нравится Ренуар, хотя я отдаю должное его мастерству. Что еще вам показать? Называйте.

— Вермер? — спросила Пегги, зная, что сохранилось около двадцати его полотен, и надеялась… Надеялась — на что?

— Ну, меня вы в лужу не посадите, — самодовольно усмехнулся Арчи.

Он снова коснулся клавиатуры. И место Ренуара заняла картина Вермера. На ней была изображена женщина, приоткрывающая дверь изнутри.

— Если позволите, — нарушил тишину Найт, — я включу музыку. Для меня каждая картина ассоциируется с ней. Взгляните только на знаменитый свет Вермера, которым освещен весь интерьер. Это тепло, нежность, счастье.

Раздались первые звуки концовки Девятой симфонии, Гимна радости. Пегги долго молчала и тогда, когда музыка смолкла, а потом повернулась к Арчи.

— Арчибальд?

Никакого ответа. Пегги легонько коснулась его руки.

— Арчибальд?

Его лицо медленно повернулось, но глаза еще не видели ее; в них отражалась картина. Он только что провел несколько минут с этой женщиной, может, даже говорил с ней. Со страхом Пегги снова перевела взгляд на полотно. Но нет, ничего не изменилось: женщина не сделала ни единого движения. Она навечно останется стоять в чуть приотворенной двери, которая не закроется…

— Вы что-то сказали? — Найт, словно после глубокого сна, медленно возвращался в этот мир.

— Я никогда ничего не слышала об этой картине Вермера.

Старик рассмеялся.

— В этом нет ничего удивительного. Скрывать не буду — большинство моих полотен были украдены, некоторые даже много веков назад. Ими наслаждались фанатики вроде меня, первой заботой которых было спрятать картины от неподобающих глаз. Музеи… Какое заблуждение! Невежественные взгляды оскверняют шедевры,

превращают в доступных всем шлюх! Посмотрим что-нибудь еще?

Пегги задумалась.

— Арчибальд, на сегодняшний вечер, пожалуй, достаточно. Я хотела бы вернуться. Мне нужно лететь в Грецию. Я еду искать дочь.

— А-а, — произнес он разочарованно.

— Не огорчайтесь. Хочу, чтобы вы знали… Я могла бы провести целые годы в этом подземелье и смотреть, только смотреть, ничем другим не занимаясь… Арчибальд, мы часто будем приходить сюда вдвоем.

— Я провожу здесь все свои ночи.

Пегги неожиданно вспомнила все, что он говорил за ужином.

— Но вы еще кое-что хотели мне показать. Помните?

Он смущенно опустил голову.

— В другой раз, в другой раз…

Этот музей подействовал на Пегги в общем-то угнетающе. Обратно она шла впереди Найта, притихшая, оробевшая, и тайком облегченно вздохнула, когда они вновь оказались в холле. Теперь можно было снова настаивать.

— И все-таки, что еще я должна была увидеть?

— Только не сегодня, прошу вас. Впрочем, это была бы глупая затея.

— Арчибальд!

— Ничего интересного, дорогая, уверяю вас! Это несколько иная коллекция. Если можно так выразиться, очень личная. Когда мы получше узнаем друг друга…

Сгорая от любопытства, Пегги решила не трогаться с места, пока не узнает, что еще старикан хотел ей показать.

— Но я очень вас прошу! Лучше бы вы об этом не говорили.

— Нет, нет! Вы будете разочарованы.

— «Очень личное» — вы так, кажется, сказали?

— Ну да, — запнулся Найт. — Скажем, имеющее прямое ко мне отношение.

Взгляд его затуманился, словно он только что попрощался с миром. Что-то наподобие бельма скрыло радужную оболочку глаза и зрачок.

Прошло целых двадцать секунд…

— Прямое отношение к вам? — повторила Пегги. — Все, что исходит от вас, вдохновляет меня!

Найт нерешительно пожал плечами.

— Вы на меня рассердитесь.

— Арчи, — она скользнула по нему нежным и ласкающим взглядом, откинув голову назад.

— Хорошо. Но запомните: вы сами этого хотели.

Теперь он повел гостью в ванную, нажал очередную кнопку, и одна из панелей бесшумно повернулась. Перед Пегги предстали нескончаемые ряды сосудов с этикетками. Еще не зная, в чем же дело, она почувствовала странную дурноту. Подобное ощущение ей пришлось испытать, когда в детстве одна из гувернанток затащила ее в ярмарочный сарай, где были выставлены заспиртованные уродливые зародыши и мертворожденные дети. Чувствуя то же острое покалывание в сердце, Пегги постаралась засмеяться.

— Консервы?