Вчера

Орлова Василина

Я рассказала об этом споре одному знакомому, взрослому человеку. Сбивчиво, ища поддержки, пытаясь еще раз прояснить для себя свою позицию. Он уточнил:

— А кто она по национальности?

— Н-не знаю.

Он развел руками:

— В таком случае, ваш спор по меньшей мере нелеп.

Много позже я узнала, что Карл еврейка.

Лена глядит в окно. За окном — темные ели под колпаками снега. Грязная дорожка, по которой двигаются беззвучные люди. За кварталами жилых домов кто-то раскурил огромную трубку, и дым слоями стелется над

плоскими крышами.

Лицо Лены… Выдаются скулы и подбородок. Типичная арийская физиономия, как она говорит. Она похожа на ящерицу. И холодна, когда это необходимо. На столичных улицах — качество незаменимое.

— Девушка, который час? — С тех пор, как изобрели часы, арсенал уличных ловеласов стереотипен.

Взгляд стальных Лениных глаз:

— Молодой человек, вам пора уже собственные часы купить.

— Может, вы мне их подарите? — Пытается выкрутиться молодой человек.

— Разве я похожа на человека, у которого на вас есть деньги?

И незадачливый ухажер откатывается. Разве что раз-другой оглянется на девушку, которая одета «во что попало». Ну, во что попало под руку из неслабого лениного гардероба.

— Обернись. — Вдруг говорит она.

Оборачиваюсь.

— Никита…

— А, румянец… Милочка, я — Шерлок Холмс.

— Ничего подобного! — Возмущаюсь и ужасаюсь.

Неужели так заметно? И зачем Лене называть меня милочкой?

— Ладно, допустим, — сдаюсь я, — по-твоему, шансы есть?

— Шансы есть всегда. За любовь надо бороться. — Воодушевляется она. — Хватай обеими руками. А можешь еще и зубами вцепиться.

— Ага. За горло.

— Нет, я серьезно, девонька. За свое драться надо.

— Но только ты ему не говори, — попросила я.

— Своих не сдаю. — Вскинулась ящерица. — Будь спок. А что касается тебя, не пора ли вместо мировоззренческих войн повести наступление на любовном фронте? Вот для примера я. Я вся инстинкты. Философские басни хороши для тех, у кого разум над инстинктами преобладает. Прости, но меня не волнуют общечеловеческие проблемы. Я решила не забивать себе голову такой ерундой, — она поглядела с вызовом, — Хочу жить, как живется.

— Леночка, как же ты оторвана от реального мира!

— Глупости, это ты оторвана!..

Глава 5

С негромким скрипом раскрывается тяжелая «фиртка» — калитка. Казалось, весь год мы не выпускали из сердца ни малейшей детали… Дом опять уменьшился. Он все ниже с каждым годом.

— Все люди кругом начали строиться. — Рассказывала баба Соня. — Так я «ни, ни», а тогда дед как вперся: «Будьмо строить, и все».

В прежней хате, еще довоенной, пол был земляной. Застелили его лишь в пятидесятых. Я застала ту хату, точней, только безжизненный остов без крыши. Сейчас на ее месте сарай с сеновалом. Да на одинокой старой стене — планки крест-накрест, остатки штукатурки. Но вскоре не будет и ее.

— Потом дед говорит, вот добре, что не послухав тебя, построил дом. Бо тогда и гроши бы пропали, и хаты бы не было. Да и люди сказали бы, что я пьяниця, что гроши пропил та и дома не построил. Эж гроши на сберкнижках

лежали, а как почалися все перетурбовки, так и загинули.

Над дорожкой к порогу — изогнутые проволочные арки одичавшего винограда. Мы с Лешкой уезжали поздним летом, но всегда раньше, чем виноград поспевал. Так что весь август жевали терпкие, незрелые виноградины.

Навстречу — зеленая веселая веранда с высокими окнами. Железный карниз умеет весело бубнить под дождем. В окна тычется развесистая яблоня. В запашистом кусте чайных роз есть лаз, туда ныряет блохастый Барсик, когда пьяный дед является до дому.

А вот и Барсик. Жив, курилка! Коротконогое лохматое животное заходится пронзительным лаем.

— Барселона, спятил!

Радость на собачьей физиономии сменяются несколько виноватым выражением — звиняйте, такой уж я непутевый, косматые щеки пса растянуты в честной улыбке. Барсик порывается троекратно облобызать всех нас по народному обычаю.

Простой народ! Фольклор! Уходящая культура! А между тем, вот она, эта культура. Рядом. Вокруг. Вблизи. Прямо здесь и сейчас. Эта простая мысль впервые стукнула в мои мозговые ставни тоже не без участия Барсика.

Наждачным языком пес до блеска полировал свою миску. Его обед исчез в считанные минуты.

— Не наевшись, не налижется, — со смешком, проходя, бросила бабушка. То самое, что Владимир Даль собирал по сусекам!

— Бабушка, а что такое «сусеки»?

— Што?

— «Сусеки».

— Не пойму никак, что ты балакаешь, — нахмурилась она, — сусейки?

— Не. Пошукать муку по сусекам…

— А, засики! По украински — «засик». Это ящичек такой, он в сарае был, там и мучка хранилась, и все такс туды сыпали… Ось и поняли одна одной… — Она пошла в веранду, понесла, зажав пальцами горлышки, стеклянные пузатые банки.

В тот же вечер я приклеилась, как банный лист:

— Бабушка, какие молитвы вы читаете?

Она всегда читает на ночь молитвы. И это всегда для нас исполнено какого-то тайного глубокого значения. В детстве нас смешила такая привязанность к Богу. Ведь уже летали на облака — нет там ни Бога, ни ангелов.

— Как отходить ко сну, то читаю «Отче наш», это самая молитва в ходу. А тогда еще крещу подушку. Когда крестишь шось или крестишься, надо произнести: «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа». А утром тогда таке… Как встану под образами на колени, то опять читаю «Отче наш»…

— Обязательно под образами?

— Ни, можно всюду, в поле, тильки надо всегда вверх.

Она читала молитву, как речитатив, поглядывая то на меня, то на потолок. Серьезно читала, поучительно.

Широкое круглое лицо, исчерченное морщинами. Самое простое лицо. Не особо приветливое. Еще бы, и время, и работа, и заботы оставили на нем свою горестную печать. И все же, как хорошо это лицо.

Сидим с бабушкой при тусклом свете в сенях, за столом, заставленном посудой. На подоконнике — восковые свечки, спичечные коробки, очки, газеты. На втором плане громоздятся жестянки с сыпучими продуктами. Там и наша кофейная банка. Не пьют дед с бабой кофе.