Вчера
Шрифт:
— Компьютерной музыки не признаю. Вообще, всяких электропримочек. — Провозглашает Потап. — Где появляется машина, там человеку делать нечего.
— А это что?
— Это компьютер. — Не тушуется он. — Тебе с вареньем или сахарку? Можно творить компьютером, но нельзя — благодаря ему.
Ерунда какая-то. Софистика. Пью чай без сахара и без варенья. Из головы нейдет тот парень, что увезен «скорой». Откачали или уже труп?
— Мне недавно поклонница звонила, — хвастается вдруг Потап. — Чего это вы все на музыкантов западаете?
Пропустив мимо ушей «все», хмыкаю:
— Тащимся…
— Знаешь,
…Так выживет или уже где-нибудь в морге?
В сплошном строю домов на главных улицах Киева мелькают щербины: временами уютный зев арки распахивается то по этой, то по другой стороне. Открывается маленький дворик с неизменной зеленью, лоскут неба, его двойник-лужа и косые разноцветные тени, тепло подсвеченные солнцем. Улицы — то асфальтовые, то мощеные — громыхают рыжими трамваями, плывут сияющими авто. По обеим сторонам — то шершавые, чешуйчатые каштаны, то пахучие липы. В окна лезут ленты плюща, карабкаются с этажа на этаж.
Безопасного, домашнего, синего неба в Киеве больше, чем в Москве. Выходим к памятнику «Дружба народов», металлической радуге на Владимирской горке, перед смотровой площадкой. Мы и сами сейчас — носители этой дружбы.
На Днепре белые яхты, стремительные «стрелы», по берегам — иголочками и точками — пляжники. За рекой — нагромождение корпусов и косые солнечные лучи, сквозь облака, как в дуршлаг.
Потом в этот дуршлаг грянули струи дождя.
— По ходу, дождь не скоро кончится, — отметил Серега.
— Да, — откликнулся Лешка.
Их маневр был ясен. Приплясывая в такт дождю, мы устремились в Мак-Дональдс. Оказывается, в Киеве недавно открылся филиал этой забегаловки, и вызвал не меньше нездорового любопытства, чем в Москве. Нас прельщают сомнительные иноземные яства ядовитого цвета, ненатурального вкуса, улыбки, с неслыханной щедростью внесенные в меню: «улыбка бесплатно!»
Вечереет. Дождик стих. Желудки набиты. Культпоход продолжается. Братья пружинно ступают, сдержанно двигаются — то ли трехмерные виртуальные бойцы, то ли люди будущего тысячелетия. Последнее даже верно.
Майдан Незалежности. То бишь, Площадь Независимости. В последний год переоборудованная по веленью президента Кучмы, с гранеными фонтанами и подземным торговым комплексом. Площадь-двойник Манежной в Москве. Такие же полупрозрачные купола наверху, такой же электрический, с оттенком метрошного, глянец. Раньше здесь росли высокие деревья. Раньше мне нравилось здесь больше.
Прогуливаются почтенные старушки, отцы семейств с выводком малолетних, те же малолетки постарше, вроде нас. Иностранцы, в особенности англоязычные ухоженные седые старики и старухи, громыхающие тележками по асфальту, обмениваются бодрыми возгласами и глядят вокруг победно, с видом властителей мира, днем они сверкают солнечными очками, вечером — фотовспышками. Пьяные всех возможных возрастов, тихие и голосистые, влюбленные пары, красивые девушки в летних платьицах фланируют тут. В Киеве убийственно много красивых девушек в летних платьицах, и, как назло, на мне, урбанистке, джинсовые шорты
…Шаг сам собой замедляется, голова мечтательно запрокидывается, цвета вокруг становятся гуще, сказочнее. Все как в театре. Забываешь, кто ты и что предстоит завтра.
— Серый, прикинь, у меня скоро будет новый «Пентюх», — блестит глазами Лешка.
— А какие программы? — Интересуется Серый.
— Да любые, это ж такая машина…
Интересно то терять, то обнаруживать смысл их разговора.
Как в детстве прыгаю, стараясь не наступать на асфальтовые трещины. Паутина трещин причудливо ветвится.
— Играл в «ДУМ»? — спрашивает Лешка.
— Ясный пень! Крутая стрелялка, скажи?
Серый с Лешкой изображают мутантов. На Земле наступили страшные времена. Всюду — свирепые твари.
— Всего дается три жизни. Ну, ты, конечно, можешь еще себе наловить, где-то до шести, — разъясняет Лешка.
— Я за одну жизнь однажды прошел два уровня.
— Ты что, я три прохожу спокойно…
Нет, они не оборотни, просто парочка сумасшедших. Мне бы две-три жизни… Впрочем, я боюсь, что и правда душа бессмертна.
— Потом, если победил, записываешь свое имя.
— Оно остается? — С надеждой спрашивает Серега.
— Конечно, в памяти. Там такая таблица.
Даже в компьютерной стрелялке человек хочет увековечить имя.
Я люблю Киев. Бродить по нему летним вечером. Ярко-синий, темно-бархатный. Холмы сошлись над рекой словно для того, чтобы рассмотреть что-то в глубине, в самой стремнине. Зелень темных холмов взрезают просветленные церкви. Космические корабли, официальные посольства Господа Бога на Земле.
Время загустело. И кажется: на улицах с прохожими смешались люди прошлых столетий. Трамваи покрыты пылью веков. И я оглядываюсь, с твердым убеждением, что ухвачу краем глаза город, площадь, киян времен Ярослава и Мономаха. Просто я все не могу застать древних врасплох. Нарочно думаю о другом, чтобы отвлечь их внимание, быстро оборачиваюсь, но… Все успевают принять современный вид.
Глава 3
Выпив кофе и в последний раз куснув бутерброд, одеваюсь, выскакиваю на улицу. Вот он, декабрь. В стылом свете фонарей одной тропой тащатся такие же, как я, сонные, сиротливые москвичи. Хоть бы с утра-то ветер дул понежнее, скотина неодушевленная.
Дорога к метро уже протоптана. Неужели кто-то встает еще раньше? В окнах домов мелькают силуэты, горящих окон все больше.
Метро делает ВДОХ. И все мы, как кролики, движемся в его пасть. На всех одни права и обязанности: «не бежать», «не останавливаться», «не прислоняться»… «Пик», — выдыхает остатки воздуха пассажир, чтобы поплотнее укомплектоваться.
Кто-то сказал, что ничто так не сближает нас, как московский метрополитен.
Исподтишка наблюдаю соседей. Люди измучены, лица землисты. Так всегда, если едешь раненько, в первых поездах. Это, досыпая стоя, отправляются на заводы рабочие — черная кость. К девяти вагоны набиваются другими, почище и посвежей — это конторский люд отправляется в «сити», да студенты в вузы. В десять-одиннадцать совсем другой расклад — являются экскурсанты, праздные гуляки, гости столицы…