Вчера

Орлова Василина

Над зеркальной поверхностью больно высверкнуло серебро чешуи. На невидимой нити рыба летит над водой, судорожно изгибаясь, и с хвоста ее срываются капли, оставляя на воде цепочку расходящихся кругов.

— Ура! — По-рыбьи беззвучно орем мы.

— Видали, как он, поплавок-то, — говорит Сашко уже во всеуслышанье, его трясет. — Кверху, а? Видали?

— Скажи!

Карась широко разевает беззубую пасть и тупо водит вытаращенными глазами. Сашко хищно впился тонкими пальцами в жабры, другой рукой выкручивает из рыбьей

глотки крючок. Он даже сам задирает подбородок, чтобы крючку легче было выйти.

Наконец плюхает рыбу в кан, где она обалдело мечется и затихает. Сашко не затихает:

— Видали? Это еще что! Я вчера такого корапа словил — во. — Показывает руками.

— Сбавь половину, — Скептически настраивается Лешка.

— Иди ты! Сбавь я ему, тю. Вчера вас звал-звал… Сами бы бачили.

— Да ладно…

— Тю, я те брехать буду, слышишь! Не веришь — не треба.

— Ладно. — Повторяет Лешка уже другим тоном, примирительным. — Серганыч, айда за удочками.

— Айда. Мы щас.

Разбуженное дикое чувство первочеловека гонит пацанов через крапиву. Я остаюсь, сбоку смотрю на Сашка. Он весь — увлечение. Напряженно глядит на воду. Рассказывает:

— Я с утра тут, с шести, да и то — проспал.

— Как утренний улов?

— Вже дома. Зъилы вже. Моим тильки дай. Тильки миг один.

— Последнего зверя на что взял? — Спрашиваю, показывая на карася. Рядом консервная банка с дождевыми червяками, кусок черного хлеба.

— Этого? На мякину, стрелянный горобей, повелся. — Сашко высморкался, утер нос коротким рукавом, для чего пришлось сильно выгнуть шею.

— Слушай, я тебе давно хотел… У меня драгоценность есть, — вдруг признается он, взглянув на меня.

— Какая? — Помедлив, спрашиваю я, чуя подвох.

— Камень драгоценный, — Сашко лыбится, внимательно смотрит.

Может, ждет, что я как тот карась, клюну?

— Чего ты? — Спрашивает. — Не веришь? Показать?

— Ну.

— Во, гляди, — из кармана выцветших, обтрепанных штанов достает что-то.

В немытых пальцах сверкнуло сиреневым. Стекляшка прокатилась на раскрытую ладонь и застыла, ударив по глазам солнечным фиолетовым лучом.

— Ух-тышки, — восхищаюсь я, — дай посмотреть.

Никогда не видела брильянта ярче! Честно сказать, я вообще бриллиантов не видела, но в этом на просвет сияет восьмиугольная звездочка. Край драгоценного камня отколот пиратами, которые некогда за ним охотились. Что и говорить, длинный и кровавый след тянется за этим прекрасным изумрудом, единственным изумрудом такого необыкновенного для изумрудов цвета.

— Откуда? — В благоговении спрашиваю я.

— Нашел, — просто отвечает Сашко. — Ну, точнее, у сестры брошка была, сломалась. Сестра хотела починить, но забыла.

Не хочет говорить всю правду, а врет неубедительно. Но я понимаю. Я понимаю. Если хочет, чтобы это была просто стекляшка, пусть будет стекляшка, так надежнее.

— Клевая

штуковинка, — небрежно говорю я. — Держи.

Неохотно протягиваю владельцу этот потрясающий камень.

— Не. Это тебе. Дарю. — Смущенно улыбаясь, отводит руку Сашко.

Глава 7

В общаге — субботняя тусовка. Шаббат. Праздник по случаю долгого отсутствия праздников.

— Здорово, Юрась, ты туда же, куда и я?

— Все там будем…

Все, да не все. Никита — вряд ли, не ходок по подобным мероприятиям.

Приветственные возгласы, и мы окунаемся в разноголосицу грядущего пира.

— Народ, скидываемся, скидываемся, а то вина мало, — орет Юрка.

Над головами досточтимого собрания плывет жестяной поднос, в который с грохотом падают монеты.

— Щедрее, — напирает Юрка, подмигивая всей левой половиной лица.

— Слышала кору? — со всего маха плюхается на кровать Наталья. — Стасик, умора, в лифте застрял, а там вызов не фурычил. На весь дурдом верещал: «Выпустите меня отсюда, кто-нибудь!» Вишь, какой обиженный.

Маленький курносый Стасик и правда имеет забавный оскорбленный вид. Отовсюду ему шлют издевательские соболезнования.

— Вам бы так, — психует Стае.

А вот является наш полковой менестрель. Мишка Хоровод. Про него известно, что отслужил в армии. Сейчас такой парень — большая редкость. И, надо сказать, в девичьих глазах сей факт добавляет росту. Мишка это понимает, и без конца сыплет солдатскими прибаутками да демонстрирует военную выправку. Правда, сейчас он заспан, мешки под глазами:

— Всю ночь не спал, черти.

— У меня есть знакомый, — заводит кто-то, — так он спит по шестнадцать часов.

— Зачем? — Не понимает Мишка, о ком речь.

— Изучает параллельные миры. Этот ему не интересен.

— Все идет по плану, у-у-у, — ударил по струнам Мишка, отстукивая такт ногой. Стол, на который он воссел рядом с винигретом, жалобно завибрировал.

— Все разрушат, раздолбай, — обреченно капитулировала Наталья. Чего уж так убиваться хозяюшке? В комнатушке и разрушать-то нечего. Все раздолбано еще поколениями советского студенчества.

Интересно будет все это описать. Чего-нибудь подчирикнуть про романтику студенческих общаг. Дать этакую картинку: кто-то задумался под струнный стон, улетел далеко. Кто-то нетерпеливо смотрит на певца, ожидая возможности ухватиться за инструмент. Москвички-маменькины дочки недоверчиво озирают комнату. Стол, скучный казенный шкаф, выцветшие до невозможности обои, в оконные щели свищет ветер. Рисовать все как есть. Вот вернулись Юрик со Стасиком, бац на стол три бутылки «Монастырки».

— Пить! — призывает Мишка, в последний раз хлестнув гитару по морде. — На гражданке есть режим, набухался и лежим, ну, а в армии режим, подорвался и бежим.