Вавилонские младенцы
Шрифт:
Тороп пожал плечами:
— Какие-нибудь особые штаммы вируса. Разве не может быть так, что их внедрили ей в яичники, из-за чего и произошел сбой менструального цикла? Или она уже была беременна в момент операции, а это значит, что плод заражен…
— Нет, — сказал Романенко. — Вы ошибаетесь.
— Что вы хотите этим сказать?
— Ваши догадки ложны. Вы, что называется, слышите звон, да не знаете, где он. Она перевозит как раз то, что вы называете «плодом».
— Младенца?
Полковник рассмеялся:
— Если вам угодно, Тороп, называйте это так.
— А как это называете вы?
— Это зависит от вида существа, о котором идет речь.
Тороп нахмурился:
— И о каком
— Именно это я и просил вас выяснить. А найти ответ вы могли бы с помощью информации о докторе Хатэвэе.
— Ваша правда, — сказал Тороп, сдаваясь. — Давайте колитесь.
Романенко мастерски взял очередную драматическую паузу, после чего холодно произнес прекрасно поставленным, низким голосом:
— Мы ищем генно-модифицированных существ, Тороп. Мы ищем монстров, будь они неладны.
24
Франц Робичек смотрел, как лицо Джо-Джейн движется на экране. На этот раз она воспользовалась монохромным гибридом Валентины Терешковой (первой женщины-космонавта) и Валери Соланас (боевитой лесбиянки, стрелявшей в Энди Уорхола в семидесятых годах [87] ). Робичек знал, что бесполезно пытаться объяснить подобный выбор с помощью логики и искать в нем смысл, доступный человеческому восприятию. Это была всего лишь переходная форма, определенный облик личности машины. За считаные минуты дальнейшие метаморфозы, возможно, приведут к тому, что она станет похожа на мать Терезу, Иосифа Сталина или Вуди Аллена, а то и на нечто среднее между ними.
87
На самом деле покушение произошло в 1968 г.
— Трансформация неминуемо произойдет. Можно предсказать событие огромного масштаба.
— Попытайтесь на этот раз прибегнуть к простому, понятному способу выражать свои мысли, — вздохнул Робичек.
Шум от работающих наноцепей усилился. Массивный черный шар размером с футбольный мяч, возвышавшийся над подставкой из полупрозрачного композитного полимера, издавал шуршание. Внутри этого цоколя серебрились миллионы прожилок, образующих сеть, которая питала органы восприятия и коммуникации, — белый ящик, специализированный компьютер, в значительной мере разработанный самим Робичеком. Электронное лицо изменялось, обретая черты какого-то незнакомого человека. Подвижный видеоэкран походил на плоский квадратный глаз циклопа-телевизора. Он глядел сразу во все стороны, вращаясь на конце суставчатого хобота из углеродного волокна, способного сохранять приданную ему форму.
— Поток ее данных чрезвычайно нестабилен. Можно сказать, что все вероятностные линии будущего сходятся к ней, как будто она уже мертва, никогда не рождалась и притом является матерью всех людей сразу.
У Робичека невольно вырвался своего рода крик души:
— Ты меня достала, Джо-Джейн.
Шум стал еще отчетливей. Изображение на экране принялось меняться в безумном ритме, обретая черты миллионов виртуальных лиц в секунду.
— Как же объяснить вам это по-другому, о люди! Ее движения настолько непредсказуемы, как будто она может умереть в каждую секунду и одновременно как будто она может достичь бессмертия. Она — вектор, стремящийся к бесконечности, предсказать предела которой никто не может по определению!
Робичек не сводил сурового взгляда с нестабильного лика машины.
— Оставьте поэзию в покое. Мне нужна информация, которую можно использовать.
Черный шар издал еле слышную разновидность цифрового шума, которая, как знал Робичек, была всего лишь естественным выражением смеха машины.
— Ничто
Сигнал домашнего электронного оборудования не дал Робичеку закончить ругательство. Операционная система, управляющая «умным домом», послала буквенно-цифровое сообщение. На ближайшем к Робичеку экране появилось крошечное окно для видео-посланий. Внутри рамки показались две фигуры в потоках дождя.
— Вакс, открывай, — произнесла одна из фигур. — Это мы.
Робичек приказал операционной системе открыть входную дверь в помещение лаборатории и услышал, как с другой стороны перегородки, которая отделяла его комнату от огромного квадратного пространства, занимавшего всю северо-восточную часть этажа, раздалось пневматическое шипение шлюзовой камеры. Оно прозвучало так же громко, как соглашение по защите озонового слоя.
Робичек покинул терминал, подключенный к шару. Через большое окно, выходившее на реку Святого Лаврентия, было видно, как косые лучи садящегося солнца заставляют искриться поверхность уличного асфальта, глянцевую после прошедшего ливня.
Он почти не продвинулся вперед в решении своей задачи. Джо-Джейн была машиной, способной делать необыкновенные вещи, но человеческие беды и проблемы, казалось, иногда ускользали от ее понимания.
Робичек надеялся, что хотя бы девушки сумели найти что-либо пригодное к использованию.
Лучи закатного солнца падали на стенки вивариума, как будто впрыскивая туда зелено-оранжевую отраву, которая струилась по внутренней стороне стекла.
На глазах Франца Робичека толстый слой стоячей воды и торчащие из нее растения зашевелились, позволяя разглядеть длинное черное извилистое тело, крадущееся среди грязновато-илистых волн, — едва различимый источник колебаний жидкости, которые разошлись по диагонали искусственного биотопа, заставив блестеть влажные поверхности.
За его спиной послышались обрывки диалога.
— А пакистанцы третьего сказали мне, что их кроликов и лабораторных мышей привезут к нам в течение дня.
Голос говорил по-французски с сильным англо-американским акцентом.
— О господи, — ответил другой. — Они же ничего не ели уже несколько недель! Особенно Ватсон. Если я правильно помню, он не слишком-то хорошо переварил содержимое последней кормежки…
Робичек отвел взгляд от блестящей черной волны, которая только что закрутилась спиралью в грязной бухточке у края вивариума. Он увидел, как на другом конце огромного стеклянного туннеля, перегораживавшего комнату под окнами восточной стороны, затряслась густая листва и черная волна, аналогичная первой, направилась к небольшой площадке, усеянной илистыми камнями и влажным песком. Именно здесь находилась шлюзовая камера, в которой девушки оставляли пищу — маленьких кроликов и белых мышей, оптовыми партиями закупаемых у местных поставщиков биоматериала.
Крик и Уотсон [88] — две анаконды — были чрезвычайно сообразительными змеями. Им хватило ума, чтобы понять, откуда появляется пища, и заметить, что это совпадает с приходом двух человеческих самок. И теперь при их появлении змеи подползали в определенное место, следуя инстинкту, как собаки Павлова.
Робичек повернулся к девушкам, суетившимся вокруг большого металлического стола в главном зале. Стол был завален деталями старых электронных устройств и всякой рухлядью. Сегодня они пришли с пустыми руками, без корма для собачек.
88
Змеи, очевидно, названы в честь Фрэнсиса Крика (1961–2004) и Джеймса Д. Уотсона (род. в 1928), ученых, открывшие структуру молекулы ДНК.