Вавилонская башня
Шрифт:
Толи неожиданные приключения, свалившиеся на детей, толи водка, проникшая в кровь через кожу, а может быть и то и другое погрузило мальчишек в глубокий сон. Николай сложил детей на кровате, подобно кильки и подложил под их головы подушки. Маша достала откуда-то одеяло и накрыла мальчишек.
— А ведь я твоего Андрейку в первый раз вижу, — сказала Маша Василию.
— Мать еле отпустила его со мной.
— Что так?
— Вспомнила Кемерово. Помните, как нас тогда чуть было не накрыли?
— Сейчас времена не те, — заметил Николай.
— Времена не те, а память прежняя, тем более,
— Времена всегда одинаковы, — заметил Андрей Петрович, — Меняется только форма, содержание всегда остаётся постоянным.
— Философы, давайте к столу, а то я усну от ваших умных речей.
Николай вставил каждому в руку стакан с водкой.
— Помните то дерево у нашей пещеры? Давайте выпьем за него.
Никто не пытался даже спросить, почему надо было пить за дерево. Просто все выпили и улыбнулись.
— Вот так вцепиться корнями и держаться изо всех сил, — добавил Андрей Петрович.
— Командир, а почему ты до сих пор под чужой фамилией ходишь? Охота на нас давно окончилась, — спросил Кузьма.
— У меня сын был Мироновым, потом стал Смирновым, а теперь ему из-за меня в третий раз фамилию менять? Нет уж, пусть остаётся Смирновым.
— Сын это сын, а как же ты? — спросила Маша.
— А ты как же?
— А что я?
— Кем ты хотела стать до войны?
— Хотела в медицинский поступать.
— А почему не поступила?
— Ты же знаешь, командир. Так судьба сложилась.
— А причём тут судьба? Взяла бы да и поступила после войны. Тем более для фронтовиков льготы были.
— А сын? Кто бы его кормил? Коля-то сами знаете где был.
— Вот и у меня сын.
— Извини, командир, не подумала.
— А жаль, — прервал их разговор Николай. — Быть бароном солиднее.
— А то ты не знаешь, кто я?
— Так это я…
— Вот видишь, ты знаешь, а остальным знать не обязательно.
— А жена-то знает? — не унимался Николай.
— Ну, ты сам-то подумай, быть баронессой и не знать этого. Конечно знает.
— Я предлагаю выпить за командира, — сказал Кузьма.
За командира пили стоя. Каждый вытянулся в струнку, как будто стоял в строю перед полковым знаменем.
Совершенно естественно, что в компании состоящей из четырёх мужчин и всего одной женщины после нескольких тостов разговор так или иначе пошёл о политике. Сначала беседа велась попарно. Однако, учитывая, что собеседников было нечётное число, пришлось изменить тактику. Каждый говорил как будто бы всем, но получалось, что вроде никому конкретно. Разумеется, что если задавался вопрос, то ответа он не находил. Тогда вопрошающий пытался решить эту проблему путём повышения голоса. Так как и этот приём не помогал, вопрошающий переходил к хитрости: Он наливал водки и вставал, чтобы провозгласить тост. Это действие мгновенно вызывало тишину, все поднимали рюмки и замолкали. Этих несколько секунд хватало, чтобы провозгласить тост и задать всё-таки свой вопрос. Ответа вопрошающий конечно так и не получал, но оставался очень удовлетворённым, что всё же был услышан. Среди этого шума, который иначе, как балаганом и назвать-то нельзя, вдруг громко и отчётливо прозвучала фраза: "это же не справедливо!". Сразу стало тихо, как будто в комнате вообще никого не было, как будто даже дети, лежащие вчетвером на одной кровате вдруг перестали сопеть, как будто ходики, висевшие на стене были остановлены чей-то невидимой рукой, как будто мир вдруг
Сразу же хочется предостеречь читателя: не следует с помощью этого слова на виду у всех пытаться останавливать будильники. Помните — время понятие относительное. У вас может ничего не получиться. Эти условия применимы только к нашим героям и только для них останавливается время.
— Что не справедливо? — переспросил Кузьма, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно.
— Ты закрытое письмо читал? — спросил его Николай.
— Доклад Хрущёва двадцатому съезду?
— Оно самое.
— Не по-людски это, не по-русски, — сказал Андрей Петрович.
— Вы говорите о культе личности Сталина? — уточнила Маша.
Молчание собеседников говорило о том, что Маша поняла всё правильно и о том, что абсолютно все осуждают это так называемое закрытое письмо.
— Какое же оно закрытое, если о нём знают все?
— Это потому, что зачитывали его только членам партии, — уточнил Кузьма.
— Я не верю ни одном слову. Там сплошное враньё, — возмутился Николай.
— Даже если там правда, всё равно это не справедливо! — стоял на своём Василий. — Нельзя судить мёртвых.
— Его вообще нельзя судить, — сказал командир.
— Почему? — не поняла Маша.
— Потому что он был гений.
Андрей Петрович разлил водку по рюмкам и встал.
— Я предлагаю выпить этот тост за него!
— Вот от кого ни ожидал, так от тебя, командир, — удивился Кузьма. — Ещё от Василия — куда ни шло. Всё-таки потомственный пролетарий, а ты — царский офицер…
— Потому и предлагаю, что царский офицер. Ведь этот Хрущёв потому и готов ногами запинать своего вчерашнего шефа, потому что понимает, что сам в подмётки ему не годиться. Сталин был настоящим русским императором, при котором империя, как птица Феникс восстала из пепла.
Андрей Петрович поднял руку с рюмкой. После этого всем ничего не оставалось, как выпить.
Процент алкоголя в крови у друзей быстро повышался, тела высохли, и кожа покрылась капельками пота от жары. Мужчины как-то незаметно для себя сбросили с себя то сухое бельё, которое им дала Маша и продолжали спорить сидя в одних трусах даже не замечая этого.
— Но ведь он столько народа положил! — уже не говорил, а кричал Василий.
— Да это не он положил, а сам народ себя положил, — перебивал его Николай. — Я уж посидел — знаю. Не Сталин же друг на друга кляузы писал? Сами в говне извалялись, а теперь покойника решили измазать.
— Ты хочешь сказать, что он не знал о репрессиях? — спросила мужа Маша.
— Я хочу сказать, что Хрущёв это тоже знал, и Микоян, и Ворошилов, и Буденный, и мы с вами. Выходит, что теперь все мы чистые и пушистые, а он один грязный?
— А что же делать с НКВД? — не унимался Василий.
— А что с опричниками делать будем? Может быть, придадим анафеме самого Ивана Грозного? Давайте ещё к ним приплюсуем и Петра Первого — за ним тоже кое что имеется, — разгорячился Андрей Петрович.