Вавилонская башня
Шрифт:
— Дарья Петровна, дорогая, что с вами? Вам плохо? — слышит она где-то рядом.
Учительница открывает глаза и осматривается.
— Вам плохо? — снова спрашивают её.
— Да, мне плохо, — отвечает она и выбегает из учительской.
Даша смотрит на стенку, но её уже никто не подпирает.
— Где он!? — кричит она.
Дети в страхе шарахаются от неё.
— Его мальчишки во двор потащили, — сказал чей-то детский голос.
Дарья Петровна, расталкивая всех, побежала по лестнице во двор. Она не заметила, что за ней на почтительном расстоянии следуют учителя, а за ними любопытные ученики.
Во дворе мальчишки окружили
— Беспризорник, беспризорник, беспризорник!
Глаза Игоря наполнялись слезами. Собравшись в уголках, они набухли и покатились по щёкам. Это ещё больше раззадорило детей.
— Ату его! — выкрикнул кто-то из толпы.
Чья-то рука подняла камень и замахнулась. Дарья Петровна разорвала детский круг и закрыла жертву своим телом. Но было уже поздно. Камень находился в состояние свободного полёта. Он описал дугу и угодил прямо в лицо учительнице. Кровь брызнула на детей и моментально отрезвила их. Они отшатнулись от Игоря и от содеянного сами на время потеряли дар речи.
— Мама! — раздался истошный крик.
Игорь бросился к Дарье Петровне, обнял её своими тоненькими ручками и потерял сознание. К этому времени к месту трагедии подбежали учителя которые следовали за Дарьей Петровной. Женщины хотели забрать из рук учительницы Игоря, но та держала его крепко и не отдавала. Тогда они стали платками вытирать лицо Дарьи Петровны и пытаться остановить кровь.
Учитель русского языка и литературы подошёл к перепуганным детям и спросил:
— За что вы так его?
— У него умерла бабушка, — сказал кто-то из толпы, — Он боялся идти домой и жил в подвале.
— Кто вы, — спросил Александр Сергеевич, — люди или животные? Нет, животные никогда бы так не поступили. Но и людьми вас назвать тоже нельзя.
Детская психология имеет свои особенности. Она также переменчива, как и весенний ветер. Только что эта стая диких собак была готова разорвать на части ни в чём не повинного человека, а теперь они шмыгают носами, а некоторые даже плачут от жалости к своему товарищу.
В школьный двор вошёл офицер милиции. Он подошел к учителям и отдал честь.
— У этого мальчика… — начал объяснять он.
— Мы знаем, — прервал его Александр Сергеевич.
— Она пролежала целую неделю, и он ничего никому не сказал.
— Он сказал, только не взрослым, а детям.
— Надо решать судьбу мальчика, — сказал офицер. — У него нет родителей.
— Родители есть, надо только оформить все документы.
— Желаю удачи. — Офицер козырнул и ушёл.
Александр Сергеевич подошёл к жене, прижал к себе и прошептал:
— Вот видишь, Бог даёт детей.
К этому времени мальчик пришёл в себя.
— Пошли, — сказала ему Дарья Петровна.
— Куда? — спросил Игорь.
— Домой.
— Мне надо из подвала свои игрушки забрать.
— Завтра вместе сходим и заберём, — пообещал ему Александр Сергеевич.
Глава 10
Если для кого студенческие годы и тянутся долгие годы, так только не для Василия. Как одно мгновение прошла учёба, свадьба, рождение сына. Будто не с ним, а с кем-то другим колдовали врачи, будто не ему, а кому-то другому завистники ставили подножки и пытались очернить его имя. Василий ничего этого не замечал. Он был поглощён литературой. Дар, которым наградила его судьба, рос ни по дням, а по часам, и наконец, достигнув критической
— Вася, дорогой, ну какие сейчас романы? — говорил ему главный редактор журнала. — Кого волнуют твои личные переживания? Запомни, ты рупор миллионов. Поэтому и надо писать про миллионы, а не про себя лично.
— Но ведь миллионы как раз и состоят из отдельных личностей.
— Вася, ты мне брось эту контрреволюцию на уши вешать. Никаких личностей у нас нет. Есть могучий и непобедимый советский народ.
— А товарищ Ленин или товарищ Сталин, разве не личности.
При упоминании этих имён, у главного редактора чуть не случился удар.
— Слушай, Василий, у тебя совсем плохо с политграмотой. Ну, какие же они личности? Они вожди.
— А я что сказал?
— Вот я и вижу, что ты не понимаешь, что говоришь. Иди и пиши. У нас тем неосвоенных на десять лет вперёд, а ты со своим романом лезешь.
И Вася шёл и писал. Писал про восстановление разрушенных городов, про то, как в колхозах женщины запрягались вместо лошадей и пахали, даже про то, как в Америке угнетали несчастных негров. В Америке он, конечно никогда не был, но в то, что там угнетают негров, свято верил. Василий писал про что угодно, только не про то, о чём хотел, ради чего и поступал в университет.
— Опять заставляют писать, про то, чего не видел, — жаловался Василий жене.
— А ты не пиши, — посоветовала Катя.
— То ест, как это не писать?
— А вот так. Про что ты должен написать?
— Про блокаду Ленинграда.
— Вот пусть они тебя в Ленинград в командировку и пошлют.
— А действительно, почему бы мне не съездить в Ленинград?
— И я там не была.
— Вот и поехали вместе.
Как ни странно никаких препятствий в редакции Василий не встретил. Наоборот, начальник даже обрадовался такому предложению.
— А что? Это идея. Найди там блокадника, и напиши про него статью. Да что там статью, напиши небольшую повесть.
Сборы были недолгими. Не прошло и трёх дней, как с лёгкой Катиной руки, Василий с женой оказались в Ленинграде.
Тут уж не надо быть ни Ленинградцем, ни литератором. Знает каждый — если надо писать про блокаду, начинать следует с Пискарёвского кладбища.
Обойдя это печальное и одновременно величественное место, молодой журналист с женой были потрясены героизму Ленинградцев. И хотя Василий сам был участником войны, и как говорится, прошёл и огонь, и воду, и медные трубы, увиденное не могло не взволновать его. Они с женой купили два букета цветов и подошли к братской могиле. На раскладном стульчике рядом с плитой, где был высечен только год захоронения, сидела женщина. Она так была поглощена своим горем, что нисколько не обратила внимание на подошедшую пару.