Вавилонская башня
Шрифт:
— Я тоже всё решил. А, что касается детей, я думаю, ты не права. Детей даёт Бог.
Свадьба двух учителей была сыграна в школе с особым размахом. Особенно были рады комсомольские и партийные лидеры. Ещё бы, с их плеч гора свалилась. Совсем недавно они готовились к разбору персональных дел своих сотрудников. Шутка ли сказать, нравственное разложение среди учителей. Таких надо гнать поганой метлой из школы. Но если их выгнать, то кто будет учить детей? Учителя и так работают за троих, а если двоих выгнать? Нет, тут без скандала не обойтись, в райкоме сразу бы всё узнали, и тогда — прощай карьера. Правда в райкоме и так всё знают — мир не без добрых людей, но это всё на уровне сплетен. Никаких оргвыводов никто
Историк, польщённый столь высоким доверием со стороны Александра Сергеевича, всё норовил провозгласить тост за молодых. Однако пока он высказывал свою мысль, гости не выдерживали и выпивали так и недослушав тост. Тогда историк прибег к хитрости.
— За Сталина! — провозгласил он самый короткий тост, и строго осмотрел всех гостей.
Никто, конечно, не понял, почему в свадьбу надо было пить за Сталина, но спорить никто не решился, напротив, выпив за генералиссимуса, каждый почтительно поклонился историку, выказывая ему особое почтение. А ему только этого и надо было.
Татьяна Павловна крутилась около невесты и всё время шептала ей что-то на ухо.
— Дашенька, я так рада за тебя! — говорила она.
— А ведь всё это произошло с вашей лёгкой руки, — отвечала ей невеста. — Помните, как мы отмечали день победы? Тогда всё и началось.
Татьяна Павловна наклонилась к самому уху невесты и прошептала:
— Ты ведь теперь баронесса, Дарья!
— Больше двух говорят вслух, — сделал им замечание секретарь парткома, — о чём это вы?
— Вам это не надо знать, — тут же ответила Татьяна Павловна, — это наш маленький женский секрет.
Праздники утихли, а вместе с ними утихли и рьяные борцы за коммунистическую нравственность. Правда, кое-что в этой свадьбе борцам было непонятно. Так невеста, став женой, почему-то оставила свою девичью фамилию. И хотя этот поступок и выходил за регламент, но он по сравнению с сожительством без регистрации был таким невинным, что им свободно можно было пренебречь. Затихли и пересуды вокруг двух учителей, и снова жизнь потекла по своему привычному руслу. Однако, если кто-то считает, что это русло ровное и тихое и если дети в школе маленькие, то и их проблемы небольшие, то он сильно ошибается. Драмы и трагедии, которые разыгрываются в детских коллективах, порой бывают гораздо сильнее и жёстче, чем у нас взрослых. Заметить такую драму бывает очень сложно. Это под силу только педагогу с большим опытом.
Как-то после уроков, сидя в учительской, Татьяна Павловна спросила Дашу:
— Это не твой мальчонка рядом с учительской стены подпирает?
Даша тут же встала и вышла в коридор. Вернувшись, она развела руками.
— Никого нет.
— Значит, убежал уже. Этот мальчик с твоего класса.
— Наверное, просто так стоял.
— Просто так, милочка, даже прыщик не вскочит. Если стоит, значит надо ему очень.
— Если надо, значит подойдёт и спросит.
— Спросит? А ты, милочка, возьми и спроси у товарища Сталина, когда у нас карточки отменят. Война то уже кончилась, зачем они нужны?
— Ну, вы Татьяна Павловна и скажете!
— Вот видишь, тебе страшно у самого товарища Сталина спрашивать. А ведь мы, учителя, для наших учеников стоим также высоко, как для нас товарищ Сталин. И им тоже иногда страшно у нас что-то спрашивать.
— Вы считаете, что ему нужна помощь?
— Даже не сомневаюсь в этом.
— Спасибо, Татьяна
Прежде чем задавать ребёнку вопросы, Даша решила понаблюдать. Действительно, после звонка все дети из класса выбегали в коридор и играли, а Игорь Миронов бежал к учительской, облокачивался на стену и стоял так до самого звонка на урок. После уроков он первым вбегал в раздевалку, забирал своё пальтишко и убегал. Семейное положение Игоря мало отличалось от остальных детей. Он жил с бабушкой и также как и все ждал возвращения своих родителей с войны. К сожалению, родителям Игоря не суждено было вернуться. Бабушка давно получила на них похоронки, но ребёнку об этом так и не сказала. О том, что Игорь сирота знали все, кроме самого Игоря. Понаблюдав за ребёнком несколько дней, Даша решила поговорить с ним.
— Игорёк, а почему ты с детьми не играешь? — спросила она как-то, выйдя из учительской.
Ребёнок вытаращил свои глазёнки на учительницу и смотрел на неё с такой надеждой, что у Даши мурашки побежали по коже. Он видимо очень хотел ей что-то сказать, но по какой-то причине не делал этого. Уголки глаз стали постепенно наполняться слезой, капельки набухали, и наконец, не выдержав своей тяжести, скатились по щекам. Мальчик резко отвернулся и убежал, так ничего и не сказав.
Вечером, сидя за ужином, Даша делилась впечатлениями по этому поводу со своим мужем.
— Представляешь, у него такие глаза! Я сама чуть не заплакала, когда заглянула в них.
— Вероятно у него большие неприятности, — предположил Александр Сергеевич.
— Только он почему-то не хочет со мной поделиться своим горем.
— Не хочет, потому что не верит.
— Что же я должна сделать, чтобы он мне поверил?
— Поверить ему, только и всего.
— Как же я буду верить, если не знаю в чём дело?
— А зачем тебе знать, в чём дело?
— То есть как это зачем?
— Можно не знать — достаточно чувствовать. Представь, что тебе также тяжело, как и ему, тогда сразу поверишь, а он соответственно поверит тебе.
Даша стала обдумывать, что сказал ей муж, но до конца так и не поняла. "А как же я его пойму, — подумала она, — если для этого нужен не разум, а чувства".
Придя в школу на следующий день, она решила проверить на практике теорию Александра Сергеевича. После звонка на перемену, она вышла из класса и направилась в учительскую, протискиваясь между живой кричащей и мелькающей массой. У дверей учительской она увидела знакомую фигуру подпирающую стену. Даша вошла в комнату, закрыла за собой дверь и села за свой стол. Она закрыла глаза и стала вспоминать самые тяжёлые сцены из своей жизни, чтобы почувствовать примерно то, что чувствовал её ученик. Вот она падает в воду и начинает тонуть, вот отец вытаскивает дочь из воды и начинает делать ей искусственное дыхание, вот она приходит в себя. Нет, ничего не получается, учителю не удаётся себя загнать в транс и вернуться в прошлое. Даша вспоминает, как она под обстрелом лежит у линии Монергейма. Ей становится холодно, конечности коченеют, и её клонит в сон. Нет, опять ничего не выходит. Вдруг на память приходит случай, который она давно забыла. Её, маленькую девочку несправедливо обвинили в воровстве. Дети обступили Дашу и всё громче и громче скандируют:
— Воровка, воровка, воровка!
— Это не я, — кричит Даша, — это ошибка!
Но её никто не слушает. Дети прыгают и тычут в неё пальцами.
Даша сопротивляется ещё какое-то время, но вскоре сдаётся. В уголках глаз собираются слезы. Капли растут, и вот не выдержав своего веса, срываются и катятся по щекам. Дети видят это и впадают в экстаз.
— Ату, её! — раздаётся голос. Кто-то поднимает камень и бросает в Дашу.
Слёзы уже не катятся, они как два ручья текут и заливают передник. Лицо бледнеет, а всё тело начинает трястись.