Ватерлиния
Шрифт:
– И все засчитанные?
– Все как одна.
– Ого, – сказал Филипп. – Скоро можно будет поздравить?
– Поплюй, салага. На Капле недавно, наверное?
– Год.
– Оно и видно. В штрафники за что попал?
– Дебош в баре, – пояснил Филипп, не уточняя подробностей. – А ты?
– Пукнул при Адмиралиссимусе.
– Да ну?
– И еще фальшиво пел в церковном хоре. Какой вопрос – такой ответ. Ну, бывай, лейтенант, мне некогда. Может, еще встретимся.
– Э, погоди! – заторопился Филипп. – Тут у меня какие-то мотыльки
– Розовые?
– Пожалуй, красные.
– Вылупляются из плавающих коробочек?
– Вовсю лезут, на палубу не выйти. Это не опасно?
– Долго жить будешь, – с завистью сказал динамик. – Есть примета: кто это увидел, с тем до самой смерти ничего не случится. Зато и крови много повидает. Повезло тебе, лейтенант. Я десятый год служу, а видеть самому не пришлось.
– Между нами полчаса ходу, – предложил Филипп. – Я тебя не трону. Обещаю.
Он живо представил себе, как там, у горизонта, капитан третьего ранга качает головой: ну, мол, и ну.
– Я верю, – сказал наконец динамик. – Но… не обижайся. Нет.
– Извини, – проговорил Филипп. – Я понимаю. Удачи тебе.
– И тебе удачи, лейтенант. Больше не дебоширь.
Связь отключилась. Хорошо бы и вправду встретиться с этим Богдановым, подумал Филипп. Выпить с ним где-нибудь на Поплавке… хотя бы пива. Чтобы можно было видеть друг друга и говорить без соблазна разрядить в собеседника торпедные аппараты, чуть только его занесет течением в твою зону…
Далек Поплавок. Барьер в пятнадцать тысяч миль и шесть нерасстрелянных торпед.
И еще неизвестно, чем встретит Поплавок. Какой-то «кукушонок», я – не я… С ума сошли.
Филипп не стал досматривать, чем кончится багряная метель. Скорее всего, мотыльки упадут в воду задолго до грозы, погибнут за дальнейшей ненадобностью, успев отложить в воду яички, и поверхность океана станет похожа на кровь. «Много крови повидает…» Хорошо бы видеть только такую кровь, да трудно поверить. Накаркал в душу капитан третьего ранга…
Развернув капсулу носом на запад, он начал погружение. Целей в поле обзора по-прежнему не наблюдалось, и молчали разбросанные впереди по курсу буи-целеуказатели. Некоторое время кормовой экран показывал удаляющееся туманное пятнышко – «Нырок» Богданова. Затем исчезло и оно.
И снова – пустота. Потрескиванье корпуса и одиночество отверженного. Семь антиторпед в носовом отсеке и семисотмильный путь до противоположной границы отведенной для охоты зоны.
А еще через час капсулу сильно встряхнуло. Словно огромный водяной кулак налетел и ударил сзади – всхлипнули, жалуясь, переборки. Филипп взглянул на монитор лишь для того, чтобы убедиться, что не ошибся в прикидочном расчете: расстояние около шестидесяти миль, мощность заряда от восьмидесяти до ста килотонн, направление на эпицентр – почти точно ост… Ошибки не было. И не было надежды на чудо. Капитан третьего ранга Богданов проиграл поединок со своей последней, десятой, торпедой.
Шаг.
Еще шаг – обратно.
Сколько времени можно держаться на стимуляторах?
Сто двадцать четыре часа, если нам не врали медики в Центре на Сумбаве. Столько человеческий мозг выдерживает без сна, а потом начинает тихо съезжать с катушек, что со стимуляторами, что без них. Бодрее от таблеток станешь, а рассудительнее – никогда.
Почему-то именно сто двадцать четыре часа, ни больше, ни меньше. Быть того не может, чтобы люди были одинаковы: наверняка у кого-то верхний предел больше, у кого-то меньше, а у кого-то в точности сто двадцать четыре, минута в минуту.
В общем, пять суток с хвостиком. Интересно, когда ЭТО начнется у меня? Часов двадцать в запасе еще есть – а потом? Сойду с ума или нет? А если сойду – то временно или навсегда?
Тупая мысль, безрадостная, и ходит по кругу. Нет-нет – и тюк в темя! Как хилый цыпленок, которому вовеки не пробить чересчур толстой скорлупы.
На Капле сходят с ума по-разному. Говорят, даже андроиды этому подвержены, только сам не видел. Помню одного техника, швырявшего что ни попадя в океан с нижнего уступа и вопившего на весь Поплавок: «Поднимись! Поднимись!» Наверное, он хотел, чтобы из воды поднялся остров – не плавучий, настоящий. Помню и то, как получил от того сумасшедшего по уху, когда помогал его вязать.
Для чего помогал, спрашивается? Порядка захотел? Вояка с мечтами о мировой гармонии…
Поболтайся-ка в Гольфстриме, мечтатель. С семью победами. С ослабевшим корпусом и заглушенным котлом. С израсходованным запасом буев-целеуказателей и глубинных бомб, с последней антиторпедой в носовом отсеке.
Семь побед за пятнадцать дней – это, кажется, рекорд, да кому он нужен. Убить в одном бою сразу три торпеды – не рекорд, такое прежде бывало. Но лучше остаться в живых и вовек не ставить никаких рекордов.
Шаг. Поворот. Шаг… Пока не выбрался из трехсотмильной полосы, нельзя ни спать, ни сходить с ума. Гольфстрим.
Сонар не показывал целей уже сутки. То густо, то пусто… Оно и к лучшему, что пусто, потому что цель отныне я. Проглотить еще таблетку – и пора наверх, посмотреть, куда меня снесло.
Всплытие…
Управление, по счастью, не пострадало, чему я не очень и удивился. «Нырок» никуда не годен как боевая капсула, устаревший «Удильщик» даст ему сто очков вперед, но уж что в нем сделано на совесть, так это управление, что ручное, что церебральное, да еще пятикратно дублированная электроника защиты котла – надежней ее нет. Кажется, в морской истории еще не было случая, чтобы «Нырок» взорвался на собственном реакторе – зато оружие слабое, скорость мала, о кавитационном режиме речи вовсе нет, и давит их на глубине только так.