Ватерлиния
Шрифт:
Зато когда капсулу тряхнуло, он живо водрузил шлем на голову и посмотрел, как всплывает газовый пузырь, вспухая и дробясь при подъеме. Это и издали было красиво. Можно подсчитать, на какой площади зеленые волны океана через несколько минут суматошно вскипят и покроются пеной, а раскаленного облака не будет: глубина слишком велика, а мощность заряда мала.
«Рейд» – и этим все сказано. Долгое выманивание прячущейся ржавой смерти на себя, тысяча миль в подводном положении на стрежне Южного Гольфстрима. Вода казалась субстанцией, похожей на туман, и в этом тумане висел он, Филипп Альвело. Туман обтекал его корпус, приятно щекотал лицо, завивался вихрящимися волокнами позади головы-рубки, упруго сопротивлялся
Филипп не стал всплывать, чтобы послать на ближайшую базу сообщение об уничтоженной торпеде – это можно было сделать и потом. Он признавался себе, что не хочет видеть поверхность океана. Там штормит, там часто резвятся смерчи, ни с того ни с сего разверзаются пасти водоворотов, мечутся под грозовыми облаками шаровые молнии. Там глупые глазастые рыбы поедают хищный криль и сами поедаются им. Там душно и неспокойно. На десятимильной глубине намного лучше.
А еще лучше на твердой земле, сказал он себе, веря в свои слова. Вернусь на Землю – поселюсь там, где вода течет только из водопровода… Найду такое место, как Одиссей. Пойду пешком с веслом на плече, пока кто-нибудь не спросит, для чего несу лопату…
Капсула бестолково вильнула, и Филипп, ругнув себя, с сожалением отключил цереброуправление. В шлеме надо думать конкретно: быстрее, медленнее, дифферент, погружение, всплытие, постановка помех, залп… Реакция глупого механизма на более сложные мысли непредсказуема, задумываться же опасно не только в Гольфстриме. Правда, штрафнику всегда есть о чем подумать, на то он и штрафник, искупающий вину. И как назло, нет под рукой книги, чтобы отвлечься, – хотя бы исторического романа про маркиза де Ренси и бензопилу, изящно выхватываемую из ножен…
– Штрафник должен был раньше думать, – сказал Филипп вслух. – Что, нет?
«Да».
– Ну то-то.
Экраны по-прежнему были пусты, если не считать муара от облаков криля. Ни одной цели не появилось на них за двенадцать часов, хотя математически вычисленное среднее время ожидания – четыре с половиной часа. Филиппу это не нравилось. Конечно, байки о кибернетической экосистеме ржавых торпед – байки и есть, вроде рассказов о Сонной субмарине, местном варианте Летучего Голландца, – таких чудес не бывает. Просто-напросто трудно ожидать, чтобы цели распределялись в Гольфстриме равномерно, а не случайно: где-то погуще, где-то пореже…
И все равно Филиппу это не нравилось. Есть и другая математика, куда более наглядная: из пяти штрафников в среднем гибнут трое.
Он вывел на монитор результаты счисления, ввел поправки и поцокал языком. Помимо риска, «рейд» имеет свои неудобства: рано или поздно кончается отведенная штрафнику полоса шириной в пять градусов долготы, и приходится поворачивать назад. Торпеда, уничтоженная в чужой полосе, будет засчитана соседу. Штрафник-альтруист встречается реже, чем льдина на экваторе.
В полдень сонар кругового обзора засек впереди нечто крупнее торпеды. Через полчаса Филипп сумел различить характерные очертания «Нырка» – короткий корпус, низкая рубка, ракетный бункер отсутствует, – и сейчас же ожил гидрофон:
– Назовитесь. – Голос был басовитый, с хрипотцой.
– Лейтенант Альвело, погранфлотилия, – отозвался Филипп. – А вы?
Ответа не было с полминуты – звук и в воде не слишком торопится.
– Капитан третьего ранга Богданов, Ударный флот. Рад встрече. Я случайно не залез в вашу зону?
– Скорее уж я в вашу, – возразил Филипп. – Вы давно определялись?
Снова долгое ожидание ответа.
– Утром.
– Я тоже. Пожалуй, самое время всплыть.
Шумы в гидрофоне. Ровный фон
– Всплывем вместе. Вы меня видите?
– Прекрасно вижу. Не надо приближаться.
Ожидание – и хрипловатый смешок:
– Само собой.
«Нырок» легко пошел вверх. Похрустывал металл, сбрасывая оковы давления. Вот так и выявляется, где истина, а где байки, размышлял Филипп. Это вам не Сонная субмарина. Прав капитан третьего ранга, не веря мне. Прав я, не веря ему. Самая простая цель – капсула чересчур доверчивого соседа, а от замены одного слагаемого форма взрывной волны не меняется. Говорят, иные рационалисты позволяют заблудившемуся соседу сперва поохотиться в своей зоне. И почему я, дурак, отказывался верить в это прежде? Человеки же. Где мерзость, там и мы. Человечность нам нужна, как Поплавку якорь…
На поверхности плясала мелкая волна. Слепила бликами. В потоке яростного света океан исходил влажным предгрозовым зноем, дрожали густые испарения, в опрокинутом небе над южным горизонтом кривлялся перевернутый мираж, и медленно копилась на севере угольная чернота грозовых туч.
Филипп оживил навигационный комплект, привычным движением нацепил на лицо намордник фильтра, выбрался на крохотную палубу и стал ждать: два шага в одну сторону, два в другую… Дышать все равно было трудно.
Флегматичная рыба-одеяло выставила из волны треугольную башку толщиной в лист бумаги, взглянула на Филиппа плоскими глазами, убоялась и затонула. Какие-то круглые темные коробочки размером с грецкий орех торопливо всплывали из глубины – вот еще одна, и еще, а вот сразу десяток… Слышно было, как они постукивают снизу по обшивке. На всякий случай Филипп отступил поближе к люку, а непонятные коробочки все всплывали, теперь уже целыми стаями, качались мячиками на низкой волне, терлись о борта капсулы и вскоре покрыли воду сплошным колышущимся ковром – наверно, тут их были миллионы. Ничего подобного Филипп никогда не видел – однако кто может сказать, что знает все о Капле? В ней в семь тысяч раз больше воды, чем в земных океанах, а о том, что находится под Вихревым поясом, вообще ничего не известно. Капля живет своей жизнью, люди лишь норовят удержаться на ее вечно меняющейся поверхности. Во время последней войны им даже не удалось загрязнить планету радионуклидами до того, чтобы на ней стало нельзя жить. Не удалось, несмотря ни на тысячи сработавших боеголовок, ни на затапливаемое ядерное топливо, отработавшее свой срок. Фон как фон, нормальный, разве что в Гольфстриме чуть повышенный. Почти нечему гореть, выбрасывая копоть, – и вовек не дождаться ядерной зимы…
Плавающие коробочки лопались с легким треском. Каждая вышвыривала в воздух с десяток крохотных, похожих на мотыльков существ. Иные мотыльки падали в волны, не успев раскрыть красные жилковатые лепестки, но большинство успевало, и уже через минуту над морем поднялась багряная метель. Бормоча: «Брачный сезон, приспичило им…» – Филипп нырнул в капсулу и задраил люк. Прильнул к перископу. Зрелище было феерическое, и он не сразу услышал гидрофонный вызов. Спохватившись, врубил радиосвязь.
– Эй, лейтенант, – ожил динамик голосом Богданова. – Спишь, что ли? Пеленги взял?
– Да, – отозвался Филипп. – Прошу прощения, я в своей зоне.
– А я в своей. Граница где-то между нами, ближе к тебе. Так что извини, если что не так. В штаны случайно не наложил?
– А ты?
Было слышно, как Богданов хмыкнул.
– Хороший вопрос, дружище. Привыкай, мы тут без чинов. Давно в «рейде»?
– Сутки разменял.
– Лови совет: больше двух суток подряд не напрягайся. Опасно, устаешь. А вообще давно охотишься?
– Тринадцать дней, четыре торпеды.
– Неплохо начал. А у меня пятьдесят два дня, девять торпед.