Васька
Шрифт:
14
Шофер боялся заснуть за рулем и велел Чугуевой разговаривать. А ей было не до разговоров. С тяжким сердцем ехала она на котлован. Спецовки для бригады пришлось вырывать с боем. И не обломилось бы ей ничего, если бы не наврала, что машину прислал лично комсорг Платонов. И по ее милости Платонову придется отчитываться за каждую пуговицу.
Выйдя из больницы, Митя вел себя так, будто признание Чугуевой забыл начисто. Одна оставалась у нее отрада – хоть немного загладить свой незамолимый грех трудом, хоть чем-нибудь угодить Мите. Ей не везло. Ну какой бес
Утро было ненадежное, серое. Раннее солнышко поблескивало на татарском шатре Казанского вокзала, а за кокошником Ярославского небрежно репетировал гром. Дежурная с железной занозой у трамвайной стрелки распустила брезентовый зонт.
Бригада встретила Чугуеву криками «ура!», вмиг расхватала спецовки. На дне котлована ждал заросший седоватой бородой сменный инженер Гусаров.
Здороваясь с ним, Чугуева сошла с дощатого хода наземь и будто ступила на живую крысу, неглубоко закопанную. Крыса дышала под подошвой, норовила повернуться.
«Плывун, зараза», – поняла Чугуева. А инженер уже ставил задачу: немедленно чинить опалубку, срочно крепить котлован бетонной стенкой. К бетону приступать нельзя, поскольку опалубка рассохлась, щели в палец.
Постановку задачи пришлось прервать. Беременная комсомолка в железнодорожной форме принесла инженеру завтрак.
– А зонтик зачем, Гусарова? – спросил инженер.
– Гроза идет, Гусаров.
– Это кто же тебе доложил?
– Ванька-мокрый слезой пошел.
– Это кто же такой Ванька-мокрый? Профессор Шмидт? А? Не слыхать, – он дурашливо отогнул ухо ладошкой.
– Все ты позабыл, Гусаров. Адрес не позабыл? Домой зайдешь когда-нибудь?
– Ванька-мокрый? Суеверием занимаешься, Гусарова. Наука дождей не объявляла.
– Жуй быстрее. Опаздываю.
– Как Люсик?
– Легше. Горлышко чистое. Хоть бы белье пришел сменить.
– Ступай. А зонтик напрасно таскаешь. Наука дождей не объявляла.
Постепенно стало понятно, что Гусарову не больше тридцати пяти от роду. И еще поняла Чугуева, что он смертельно страшится дождя.
– Теперь техника безопасности, – продолжал инженер, дожевывая французскую булку. – За провода не хвататься. На изоляцию не надеяться. Возле зумпфа земля замыкает. Кувалды проверить, чтобы с черенков не соскакивали. Висишь с топором, смотри, чтобы внизу не ползали. Вопросы есть? А? Не слыхать…
«Не-е… – подумала Чугуева. – У нас, на сорок первой бис, гостей не так привечают…»
Она не обижалась, просто засекала факт. Легче всего судить о положении дел на стройке по внешнему виду начальства. А здесь и без начальства было ясно, что огромный котлован держится на честном слове. Распорные стенки дышали. Не только ливня, а доброго грома хватит, чтобы они обрушились. Балки и подкосы ставились без ума, под диктовку страха. Где затрещит, туда и тыкали. К подпоркам были подвешены телефонные кабели, бетонные трубы водопровода, угрожающие при малейшей оплошности потопом, смертоносные подземные кабели высокого напряжения. Сквозь обмазку гончарных труб сочилась жижа и несло нужником.
А на самой кромке, над пятнадцатиметровым обрывом котлована, стоял трехэтажный полукирпичный, полубревенчатый
«Хоть бы птичку выпустили», – подумала Чугуева, не без опаски спускаясь вниз, в чащобу швеллеров, бревен, проводов и шлангов. Первый, на кого она наткнулась, был паренек в спецовке с закатанными рукавами и в сапогах с загнутыми голенищами, румяный, хорошенький, как конфетный фантик. Паренек грузил щебень совковой лопатой. Руки его были затянуты в лайковые перчатки, в женские лайковые перчатки цвета топленого масла.
– Гляди, обновку порвешь! – улыбнулась Чугуева.
– Ничего! – Он охотно откликнулся: – Брезент натирает мозоли. А эти рассчитаны на один бал. – Он напрягся, зачерпнул три-четыре камушка. – У нас таких перчаток – полная картонка.
Чугуева подала ему вилы. Он поглядел недоверчиво. Его здесь часто разыгрывали.
– Не бойся, – подбодрила она. – Спробуй.
Он впился в черенок маленькими, как у мартышки, ручонками и подцепил столько, что едва поднял.
– Чудесно! – обрадовался он. – Мерси! Благодарю вас!
Трудился он на опасном месте. Как раз над ним нависал дом с оголенным фундаментом.
– Кто тебя сюда определил? – спросила Чугуева.
– Видите ли, во втуз принимают только с трудовым стажем, – ответил он дружелюбно. – Какой из меня выйдет инженер, если я не знаю, что щебень удобней грузить вилами.
– Я не про то. Кто тебя поставил на это место?
– Десятник. Никто почему-то не желает здесь работать. Боятся, что дом на них упадет, чудаки.
– А ты не боишься?
Он что-то ответил, но она не расслышала. Ее окликнул Митя.
– Батюшки! – обрадовалась она. – А я тебя заискалась!
– Кого не надо, ищешь, а кого надо, нет. – Митя сощурился. – Где Осип?
– Кто его знает. Сейчас тут был.
– Найди его. Пусть квач намотает и доски смазывает. Погоним опалубку и бетон потоком. Покажем темпы.
Работа закипела. Незаметно подошел обед. Длинная очередь нарпитовской столовой говорила о погоде. Большинство склонялось к тому, что гроза пройдет стороной. А за окнами тревожно трепетали липы, и лоточник торопливо прибирал журналы, и кусок бумаги кроликом скакал по дороге. Гусаров внес предложение: паникерские настроения прекратить и разговоры о грозе считать недействительными.
Ребята с 41-бис обязаны были отработать у Гусарова до шести вечера. А около четырех моргнула молния и вдоль неба щеголевато щелканул гром.
– Хочешь, верь, хочешь, не верь, а грозы не миновать, – шепнула Мите Чугуева.
Он не очень поверил, а все-таки отправился разведать, куда отводить водяные потоки. У настила, под которым отмерили участок ребятам 41-бис, было самое низкое место. К этому «блюдечку» круто сбегали боковые улицы – Верхняя и Нижняя.
Чугуева была права. Гроза надвигалась. Над столовой хлопал кумачовый лозунг. Со стороны вокзалов медленно и низко, как бомбовозы на параде, ползли черно-лиловые тучи. Митя заспешил обратно.