Варшавский договор
Шрифт:
Он положил трубку и с некоторым изумлением сообщил Лене:
– В зависимости от накопленных потерь. Поняла?
– Не поняла, – призналась Лена. – Кто это был-то?
– Так, – сказал Газизов, вскочил и засобирался. – По ходу, мне надо будет еще пару старых дружков разбудить. Давай-ка в темпе, напомни, кто и как на «Потребтехнику» залазил и какие у вас с Артемом еще идеи были по этому поводу. Давай прямо на ходу, до дежурного меня проводи.
– Да, – сказал Лена, и все-таки не вытерпела: – Анвар Юнусович, это мы, получается, в курсе теперь, кому светлая память?
– Как? – спросил
– Это хозяева москвичей, которых положили?
– Молодец, – сказал Газизов и открыл перед ней дверь. А когда Лена проходила мимо, добавил: – И они уже выезжают. Другой стороне светлую память обеспечивать. И это будет инновационный…
Он не договорил, запер дверь и зашагал к выходу, бросив Лене:
– Рассказывай. У нас минута.
Глава 4
Чулманск. Вячеслав Забыхин
Солнце было желтым и горячим. Затылок, ухо и скула под банданой ощущались липкими, поширканными наждачкой-нулевкой. Славка щурился и улыбался все шире, словно улыбка могла щелк – и раздавить безнадежный ужас.
Ужас накатывался сзади, холодно, медленно и беспощадно, как асфальтовый каток с сорванным тормозом. Мандарином пахло все сильнее, и солнце было уже как мандарин, оранжевое и пористое. Отойти нельзя, обернуться тоже. Славка улыбался, чувствуя, как стынут мокрые бока и ладони в митенках, которые он никак не мог вытереть о сталь автомата. Запах мандарина усилился, голой шеи коснулся прохладными пальчиками эльф-акробат. Старшой с шипеньем втянул сок из дольки и невнятно сказал, дожевывая мандарин:
– Хорош любоваться. Вперед, на.
Славка поспешно кивнул, все так же отворачиваясь от солнца и того, что под солнцем лежало и слабо шевелилось, закрывая голову руками.
Каток за спиной глотнул и рявкнул – судя по запаху, принимаясь за очистку второго мандарина:
– Рядовой Забыхин, я не понял! Что стоим, на? Вперед пошел, на, зачищаем-зачищаем!
Славка перестал улыбаться, а губы растягивать не перестал, потому что не до них было. Он потоптался и решительно потянул автомат с шеи, чтобы взять как следует.
Старшой хихикнул и поинтересовался сквозь чавканье:
– Солдат, ты что, на? Расстрел мирных жителей тут устроишь, что ли?
Славка уронил автомат, чувствуя, как от бровей до пупка падает горячая волна облегчения и чистого счастья. Этот, под солнцем, тоже обмяк и издал звук – может, поблагодарить пытался, а может, права качать. У них такое быстро включается. Славка шагнул назад, но уперся в граненый кулак старшого. Тот толкнул его между мокрых лопаток и сказал, дожевывая:
– Руками, солдат. Ру-ка-ми.
Горячее счастье ушло, осталась ледяная пустота. Славка хотел повернуться, но граненый кулак подтолкнул его чуть вперед, а голос хлестнул так, что за висками хлюпнуло:
– Выполнять! Р-ряз!
Славка, распахнув занемевший уже рот, упал лицом в солнце и коленями в мягкое елозание, вскинул локоть и сипло вдохнул, сворачивая кулак.
– Дыв-ва! – рявкнул старшой, и Славка рухнул кулаком и всем телом, стараясь не смотреть, куда, и все равно увидев сквозь белую лучистую слепоту огромные черные глаза в красных прожилках, и в них
Он судорожно хапнул воздух распяленным ртом и вскочил. Верней, попытался вскочить, но неловко и болезненно затрепыхался мордой в пол.
Это была глупость, как в кино, блин. Страдать из-за первого трупа, когда этих трупов за плечами болталось – не то что сосчитать, вспомнить невозможно. Первый тоже не помнился. Он снился. Всякий раз неправильно. Будто Славка его не быстрым скрутом головы кончил, а кулачками, как сейчас, забил, или башкой по камню, или затоптал – а были в дюпель больные варианты типа выдавливания глаза или кадыка. Бред, и ничего не сделаешь – приходит, особенно с перепоя. Поэтому Славка и не напивался практически. Вчера тоже не напивался. Какого ж тогда, интересно?
Это двойная глупость была – вскакивать прямо из сна. Можно шарахнуться о светильник, сустав выбить, с кровати сковырнуться, в дружеский сюрприз башкой влететь, подругу пришибить – многое можно, и все ненужное. Из сна надо выплывать, а еще лучше выходить – твердо и спокойно.
И тройная глупость была – пытаться вскочить, не удостоверившись в наличии и целости рук, ног и иных полезных ответвлений организма. Вот и мучайся теперь от невнятной боли и давящего подозрения, что ответвлений недобор.
По уму следовало немного полежать, прозванивая периферию, тестируя неполадки и не показывая потенциальному наблюдателю и противнику, что вот он я, проснувшийся и готовый к употреблению. Но после замечательно шумного подскока это был бы совсем тупняк. Тупым Славка казаться не мог. Но продолжать подскоки было еще тупее.
Славка приоткрыл глаза и попытался оглядеться, сориентироваться и сообразить, на каком свете находится.
Свет был неяркий, но, кажется, этот. Если, конечно, на том не наладили строительство панельных многоквартирных домов ленинградского проекта, квартиры в которых принято отделывать волнистым линолеумом и бедными обоями, а кухню приличного, по сравнению с московским проектом, размера – еще и небрежно налепленным кафельным фартуком, напоминающим сдавленные до белизны ногти с грязной каемкой раствора. Славка лежал на такой кухоньке между засаленной польской электроплитой и тонконогим белым столиком на полторы персоны.
Лежал на полу, без верхней одежды и обуви. Они валялись в почти не видном отсюда углу прихожей. Все равно было жарко и душно. И муторно, особенно в правой ноге и над бровями. Свитерок бы снять и от батареи отодвинуться. Да как отодвинешься, если по рукам и ногам связан – вернее, перехвачен, – тонкими пластиковыми хомутиками легкомысленно синего цвета. Примерно такими хомутиками, только черными и куцыми, собирают в моточек провода новых проигрывателей и компьютеров – и фиг порвешь. Строго расстегивать или резать. Славку, к счастью, до мотка не довели, но принять расстегивающую позу он не мог, а резать было нечем. Что-то смутное вспомнилось про нож в куртке, но где эта куртка. Да и не сгинь она, тяжко было бы добраться до кармана, если запястья за спиной стянуты. Так стянуты, что можно лишь осматриваться – насколько позволяла голая лампочка, пылавшая в прихожей.