Вариация
Шрифт:
— Ты сказала Энн? — спросил Хадсон, приподняв брови.
— Ей сейчас… нельзя нервничать. — Я провела пальцем по этикетке бутылки, в голове крутились мысли — что именно ему сказать, как близко подпустить? Насколько человек меняется за десять лет? Судьба шутила с нами, заставляя начать сначала. Из лучших друзей мы стали незнакомцами, а теперь вот опять… даже не знаю кем.
— Она разводится, и к детям и материнству у нее особое отношение… — Я обернулась к фотографии, на которой Энн держала на руках маленькую Еву. — В общем, ей сейчас сложно.
Я знала, что ее не будет дома, и поэтому
Хадсон кивнул, рассматривая на книжных полках коллекцию черно-белых фотографий в серебряных рамках:
— Так ты скажешь вслух или доверишь мне?
Я проследила за его взглядом и увидела нашу детскую фотографию, где мы вчетвером стояли в балетных пачках. Последние два дня я перебирала в уме все возможные варианты и каждый раз приходила к одному и тому же выводу.
Ева не могла быть матерью Джунипер. За эти годы мы ни разу не расставались дольше, чем на неделю. То же самое с Энн. Она уехала в колледж в том же месяце, когда я приступила к стажировке в труппе, за год до окончания средней школы.
— Видимо, мать Джунипер — Лина.
От правды было не скрыться, но я никак не могла ее осмыслить. В голове не укладывалось, что я знала собственную старшую сестру не так хорошо, как мне казалось. Я оторвала взгляд от фотографий и обнаружила, что Хадсон наблюдает за мной, ожидая, как я закончу мысль.
Я очень любила в нем эту черту. Взявшись за дело, он становился решительным, даже безбашенным, но перед этим выслушивал меня до конца — я даже и не догадывалась, как мне этого не хватало в доме с тремя сестрами и вечно занятыми родителями.
— Если Джунипер родилась в мае, значит, Лина забеременела в сентябре, — тихо сказала я и наконец произнесла вслух то, что крутилось голове последние тридцать шесть часов. — Она тогда поступила в балетную труппу Сан-Франциско.
— Туда же, куда хотела ты? — тихо спросил Хадсон, встал с дивана и подошел к книжным полкам.
Мне хотелось возразить, но я сжала губы.
— Точно. — Он оглянулся и взял с полки серебряную рамку: нашу с Евой фотографию с фестиваля «Классика в Хэйвен-Коув». Мне тогда было шестнадцать. — Однажды ты сказала, что не хочешь танцевать в чужой тени. А поскольку ваша мать танцевала в Париже и Лондоне, ты выбрала Сан-Франциско.
— Я помню, это же я и сказала, — наконец выдавила я, поднялась, поставила стакан, обошла кофейный столик и встала рядом с Хадсоном.
— Что изменилось?
Я окинула взглядом профессиональные фотографии. На девяти снимках из десяти мы были в сценических костюмах. Кажется, родители считали, что снимать нас вне балетных образов смысла нет.
— Сам знаешь, что изменилось.
— Лина умерла, — сказал Хадсон, засунув руки в карманы. — И тогда ты отклонила предложения других театров и поступила в балетную труппу «Метрополитена», как того хотела твоя мать.
Мне послышалось, или в его голосе прозвучали нотки разочарования?
— А ты не поехал в Ситку, — выпалила я в ответ.
Это было нашей детской мечтой: мы представляли, что он будет жить далеко-далеко отсюда и работать пловцом-спасателем, а я стану блистать в Сан-Франциско и иногда его навещать.
— Шон тоже умер. От рака. Я решил вернуться, чтобы помогать Кэролайн с Джунипер.
— Мама потеряла старшую дочь. Я решила уважить ее волю, и вот это был мой выбор. — Вышло как-то слишком враждебно. А ведь пять минут еще не истекли. — В любом случае мы с Линой виделись на Рождество, но она ничего не говорила и выглядела как обычно. А в следующий раз мы встретились летом. Она отклонила предложение продлить контракт в Сан-Франциско и в июне вернулась домой, чтобы репетировать вместе с нами и готовиться к повторному прослушиванию в «Метрополитен». Она выглядела очень решительной и сосредоточенной, но вела себя как обычно и казалась счастливой, особенно после августовского прослушивания. Получила приглашение в труппу. Кажется, это было за две недели до «Классики». — Я помотала головой. — Понимаю, Джунипер и есть доказательство, но я никак не могу поверить, что Лина родила ребенка и никому из нас не сказала. Даже Энн. Они были близки, гораздо ближе, чем мы с Евой. Но факт остается фактом: если у меня нет еще одной сестры, о существовании которой я не подозреваю, вероятнее всего, Джунипер — дочь Лины.
— А могло ли случиться так, что Энн знала, а тебе не сказала? — Хадсон покачался на пятках, глянул в окно и тихонько чертыхнулся.
— Конечно, такой шанс есть всегда, — признала я. — Но зачем было хранить тайну так долго после смерти Лины? Это бессмысленно.
— Да она издевается! — Хадсон резко сорвался в вестибюль.
— Что случилось? — Я поспешила за ним, скользя по полу в одних носках.
Он распахнул входную дверь, практически заслонив собой проем, но я поднырнула ему под локоть и увидела Джунипер, соскочившую с самоката у крыльца.
В груди вспыхнула искра и медленно разгорелась, как костер, разведенный на сырых дровах. Джунипер расстегнула фиолетовый шлем и швырнула его на землю к брошенному самокату.
— Ты должна быть в школе, — принялся отчитывать ее Хадсон. — Миссис Эшбери с ума сойдет, когда поймет, что ты улизнула.
Девочка вздернула подбородок, глядя на Хадсона, носик-пуговка тоже приподнялся. Утреннее солнце отразилось медью в прищуренных глазах, устремленных на дядю, пока она поднималась по ступенькам. Она была бесстрашна, решительна и выглядела очень недовольной. Пламя в моей груди разгоралось, по коже пробежали мурашки. Это не было дежавю. Я просто узнала в ней черты Лины, но не сразу поняла.
Как же я была слепа! Джунипер так на нее похожа…
— Вчера вечером я отправила учительнице электронное письмо с маминого аккаунта. Там я написала, что утром ты везешь меня на встречу. — Она поднялась на крыльцо и гневно посмотрела на Хадсона. — У нее хватает хлопот с близняшками Гиббонсами, так что мы обе знаем: она не расстроится, если в классе станет на одного ребенка меньше.
— У тебя есть мамин пароль? — Хадсон вскинул брови и посмотрел на племянницу.
На нашу племянницу. Я не сводила глаз с растрепанных ветром каштановых волос, плавной линии щек и подбородка, отмечая сходство с сестрой.