Вардананк
Шрифт:
– Согласны отвергнуть указ? Клянетесь стоять до конца?
– Согласны!.. Клянемся! – гремел народ.
Царь поднял руку в знак одобрения и повелел приступить к составлению ответа.
Когда выходили из храма, князь Вазген сказал с громким смехом, стараясь, чтобы царь услышал:
– Посмотрим, как вы будете защищать от персов Ворота Аланов!
Удар был нанесен метко. Царь обернулся к Вазгену:
– Правильно, князь! Но ешс большие полчища гуннов и алланов хлынут в Иверию, если мы останемся одни!
Однако, несмотря на этот отпор, многим иверским князьям в словах Вазгена послышалось
И угроза и предупреждение имели под собой реальную почву.
Спустя два дня царь передал сепуху послание к Вардану Мамиконяну. Он сообщал, что иверы готовы сопротивлятсля указу Азкерта рядом с армянами и помогут им всеми доступными средствами.
Сепух был сильно удивлен, когда увидел бдэшха Ашушу, весело беседующим с царем и князьями.
«Вот умница!» – вновь мелькнуло в голове у посла.
Уже светало, когда перед глазами Гюта, Кодака и Хосрова в туманной дали показались дымки города Нюшапуха. Маленькие плоские глинобитные дома его напоминали тесно уложенные груды кирпичей. Но вот суровую наготу пустыни сменили зеленые тополя, подымавшие свои вершины к небесам. Путники уже подъезжали к городским воротам, когда оттуда вышел караван желто-красных верблюдов; мерно раскачивая тюки с товарами, верблюды прозвенели своими бубенцами и прошли.
Путники въехали в город, и тотчас их обоняния коснулся тяжелый запах грязного жилья, смешанный с дымом и пылью. Мальчишки месили грязь во дворах; перед домами сидели как бы застывшие старики с больными глазами; проходили женщины, одетые в черные от сажи и грязи лохмотья, почти голые маленькие девочки с красивыми большими глазами и молодые девушки со сморщенными, усталыми лицами…
Миновали базар, который лежал посреди города, весь в пыли, в грязи, заваленный падалью. Густой дым поднимался от неугасимого огня жертвенников. Такой же горьковатый дым струился и из-за почернелых дверей капищ; изнутри доносились гнусавые напевы жрецов и фанатические выкрики, вырывавшиеся из хриплых глоток молящихся.
– Где находится дворец Михрнерсэ? – спросил Гют у Хосрова.
Хосров не ответил. Он, очевидно, уже пришел в себя после дорожных унижений, к нему вернулось чувство превосходства и ощущение власти Гют обратился с тем же вопросом к поровнявшемуся с ними конному сипаху. Тот указал на просторное здание из необожженного кирпича в возвышенной части города.
– Я тебе еще покажу, свинья ты этакая! – угрожающе бросил Гюд Хосрову и, пришпорив скакуна, оставил Хосрова позади, что было для перса унижением.
– Исчадие Аримана! – пробормотал себе под нос Хосров, втягивая голову в плечи.
Он попытался догнать и опередить Гюта. Но это было трудно. Когда же Хосров все-таки поравнялся с ним, Гют хлестнул наотмашь его коня, тот метнулся в сторону, и Гют опять проехал вперед. Через несколько мгновений оп с Кодаком и своими телохранителями достиг дворца Михрнерсэ.
Стража преградила им путь.
– Посольство из Армении! – сказал Гют. Начальник стражи окинул Гюта взглядом и понял, что перед ним человек высокого сана.
– Имей снисхождение, государь! – проговорил он. – Азарапет здесь не принимает. Помещение для гостей – рядом.
– А этот гонец-перс будет принят здесь? – спросил Гют, указывая на Хосрова.
Начальник
– Персидских сановников он принимает… Таков приказ, господин…
– Ладно! – сказал Гют. – Проводи меня в помещение для гостей.
Вышел хозяин постоялого двора, оглядел Гюта, униженно склонился перед ним и пригласил войти:
– Дом принадлежит вам, приказывайте!
Гют взглянул в сторону дворца Михрнерсэ и увидел, как низко склонилась стража перед Хосровом, как подхватили его коня, как, высвободив ноги Хосрова из стремян, ему бережно помогли спешиться, как, поддерживая под руки, его ввели во дворец, – и все так осторожно, словно он был сделан из тончайшего фарфора.
Несмотря на свой невзрачный наружный вид, выложенное из необожженного кирпича здание внутри оказалось нарядным, пышным и благоустроенным. За сводчатым входом открывалась вторая дверь, и лестница вела в сад, вокруг которого были расположены малые и большие покои с балконами. Невысокие двери были украшены цветными изразцами.
Гюту и Кодаку, так же как и их телохранителям, отвели отдельные помещения. Слуги толпились в дверях, ожидая приказаний. Все проявляли вежливость, не лишенную оттенка угодливости и раболепства.
Гют умылся, приказал телохранителю подать ему новую одежду из узорных шерстяных тканей, переоделся и уселся на подушку, опираясь на другие, подложенные ему за спину.
Подали яства и вино. Но Кодак не стал есть вместе с Гютом: здесь их роли уже определились: Кодак, как подчиненный, не имел права сидеть за одним столом с князем; соблюдать это правило было необходимо. Поэтому Кодак отказался от завтрака: он заявил, что сможет дотронуться до еды лишь после нахарара. Но в комнату он вошел и уселся на корточках у самой двери, перед Гютом. Хозяин и слуги намотали себе это обстоятельство на ус и стали прислуживать Гюту с еще более глубоким почтением.
Их бесшумная беготня взад и вперед привлекла внимание остальных постояльцев – князей и вельмож из Междуречья, Индии, Греции и нагорий Кавказа, пестрота одеяний которых придавала постоялому двору живописность.
Гют закончил завтрак, приказал вызвать хозяина и спросил, кто должен доложить Михрнерсэ о его прибытии.
– Я вызову распорядителя приемов, – предложил хозяин.
– Хорошо, что эта собака раньше нас попала во дворец! – сказал Кодак.
Гют вначале не отозвался, но потом, передумав, недоверчиво переспросил:
– Почему?
– Он первым пожалуется Михрнерсэ, и тот разъярится. А потом, прочитав ответное послание, рассвирепеет еще более!
– И ты с этой глупой головой надеешься быть принятым во дворце?
– Вот уже тридцать лет, – не гневайся, – как я нахожусь при марзпане и служу ему этой глупой головою.
– А знаешь, что сделается с тыквой, если ее тридцать лет держать в погребе?
Кодак быстро взглянул на него и невозмутимо ответил:
– Тыква сгинет, господин. Но я-то говорю не о тыкве, а о голове Кодака! Если б мы… – продолжал он спокойно и медленно, как бы размышляя вслух, – если б мы подоспели в первую минуту ярости Михрнерсэ, о почетном приеме нельзя было бы и мечтать. А так он полает, полает, и пока мы подоспеем, он уже будет только ворчать… А это не опасно!