Шрифт:
АЛЕКСЕЙ ДУКАЛЬСКИЙ
Ваня
Я бежал переулками мимо - и меня поглотили дома.
А. Блок, "Мне гадалка с морщинистым ликом..."
Около сотни лет, наверное, у бани на Промышленной улице стоял этот дом, один из тех, которые чуть ни к каждому празднику красят, смешав бстатки светлых красок из разных бочек, и получается все что-то желтоватого оттенка. Однако, спустя неделю-другую, краска оттопыривается тонкими ломтями от стен, неумолимая сырость покрывает их настойчивыми разводами, дом будто бы приходит к изначальному виду беспомощного старика. Но люди все жили и жили в нем, красили безжалостно...
– потому, может, и помнится этот дом.
Впрочем, вовсе и не удивительно, когда вид какой-нибудь улицы, ансамбля архитектурного, а то и просто дома,
Так вот, на Промышленной улице, у бани, я обнаружил некоторую странность, которая повторялась уже несколько лет: всякий раз, при виде одного из окон этого дома, мне вспоминалась с ясностью, как будто произошла вчера и со мной, одна история. Однако, с другой стороны, мне точно известно, что никакой такой истории я не знал и не знаю, - но это лишь тогда, когда дом, в котором жил Ваня, не находится в поле моего зрения. А Ваня действительно жил в нем, - дворница подтвердить может. Правда и другое: я Ваню не видел ровно столько лет, сколько история эта так хорошо и ясно мне "вспоминается". Я и рассказываю-то все с тем только, чтобы, забыв, жить дальше. Как цирюльник в сказке про то, как у царя какого-то ослиные уши образовались; царь знал, что невозможно цирюльникам жить и помнить про его ослиные уши, а потому - после бритья и стрижки - голова с плеч, чтоб цирюльнику долго не мучаться. Но один удрал. И - точно, никакой жизни нет, сохнуть стал; вся жизнь его словно в ослиные уши перелилась, ипросыпался, и спать ложился - только про них и думал, света белого не видел. И вот, по доброму совету, выкопал тот цирюльник в лесу яму, залез в нее и рассказал все, что помнил-знал; засыпал яму, ушел и стал жить припеваючи.
Вот и подумалось мне: возьму-ка я да запишу-закопаю всю эту историю в бумагах; пусть лежит себе -- и ей хорошо, и мне спокойно. Да, значит, про дом... По большей части, неприметные люди жили в нем, хоть и разные. Так камни в кладке неприметны, пока время не размоет ее, пока не подыщется камням иного значения, - хоть те же огурцы придавливать или, размельчившись, выбоины на дороге какой-нибудь сглаживать, да мало ли, - и тогда обязательно будет обнаружено, что состояла кладка хоть и не из бог весть каких оригинальных, но все-таки из достаточно странных камней...
Ваня жил на втором этаже, где одну из квартир удалось так ловко переделать, -что отделилась еще одна, однокомнатная, но вполне самостоятельная. Произошло это, когда, как обычно и водится, возник вопрос: гений или дурак наш герой; родители, памятуя, что "нет гениев в нашем городе, кроме нас", быстро махнули на Ваню рукой, а потом переехали в другой район, сменив квартиру на более новую, с болыщш количеством удобств, так что Ваню даже как будто забывать стали, да и сам он не старался особенно напоминать о себе.
Остались друзья, которые всячески помогали Ване, разве только денег в долг не давали, - в нужный момент их все как-то не оказывалось под рукой. Друзья были достаточно благоразумны, чтобы не стать назойливыми, однако, и совсем уж из виду Ваню не теряли: вдруг да что-нибудь выйдет из него, не приведи, конечно, бог... Ваня же, по природе своей, был спокоен, а от того и несколько молчалив, что также - малость, не больше - смущало соседей. Почему-то при всем этом был Ваня и скромен, что соседей невольно настораживало, и ходил почти всегда в дырявых ботинках, что вызывало некоторое недоумение. Возможно, Ваня весьма облегчил бы жизнь соседям, а потом и родителям, пригласив их всех в гости, но Ваня, очевидно, просто не думал об этом, и потому, если говорить честно, никто не мог решить главного - подавать в товарищеский суд за тунеядство, за что-нибудь в том же роде или нет, да и вообще: Что делать... Ведь если так просто спросить, вряд ли что по правде скажет. Раз в полгода ходила к Ване сестра медицинская из тубдиспансера. Как-то спросили ее, не опасный ли Ваня для окружающих, так .она засмеялась только, да с тем и ушла.
Однако реакцию медработника на Ванино житье можно было предсказать достаточно точно, потому что в комнате, оклеенной обоями довольно темного зеленого тона, было
Утро было отвратительное. Оно напоминало Ване какое-то пресмыкающееся, которое, так и не отогревшись, норовило залезть под рубаху... Не оттого ли, что вчера посетила Ваню мысль, вызвавшая похожее ощущение, и, как будто подтверждая ее, он с долгой печалью перебирал репродукции рисунков Нади Рушевой. Кто знал, что будет кровоизлияние в мозг?! Рядом с репродукциями лежала книга, открытая в том месте, где академик, Б. Л. Смирнов писал: "Ученики Вивекананды наблюдали у него кровоизлияние в склеру, происшедшее во Bpeмя махасамадхи, из которой Вивекананда уже не вышел". Репродукции и книга были накрыты журналом "Наука и жизнь", где рассказывалось о том, что рыба-горбуша умирает после икрометания, потому что включаются какие-то генные механизмы и вызывают все старческие болезни. Разве не отвратительно это бесправие человека и вообще живого существа и самоуправство - то ли обстоятельств и фактов, то ли, может быть, просто вещей; таящаяся во всем, даже не вероятность случайности, а прямо-таки наглая механизменность. Не потому ли замечалось особенно, что от окна тянуло холодом, и капли снаружи беспорядочно молотили по подоконной жести, да надрывался по ту сторону улицы фабричный вентилятор.
Ваня, съежившись, сидел за столoм: ощущение пустынности жило, - так, придешь в парк, сядешь, поднимешь глаза - ни листика на ветвях. Поведешь плечами от пустого вздоха поздней осени и вспомнишь, сколько прожил на свете. И ни тебе Змея Рорыныча горемыки, ни бесенка захудалого.
Ваня пошевелил пальцами ног - холодная кровь поднялась от ступней, сейчас будет тепло.
"Да, так надо же было... хотел найти... а что... кажется, в том углу..." Ваня медленно встал; подошел к груде папок и, присев на корточки, стал снимать одну за другой, складывая рядом на пол в обратном порядке. Руки его остановились, - как люди, почувствовав неладное, - он медленно поднял голову. И действительно, папки лежали гораздо дальше от стены, чем обычно, а за ними стояло что-то накрытое тряпками для вытирания пыли, которые всегда валялись на нижней полке этажерки.
Ваня осторожно потянул их за края, ожидая,, что они не поддадутся. Но они поддались, упали на груду папок и пропали, а у стены тускло поблескивала темно-красная "Ява". Нет-нет, не Змей Горыныч... не очень и живое, но обольстительное, и все же...
Всего-навсего, обычный мотоцикл. Ваня заметил про себя, что не удивился находке и даже облегченно вздохнул, - так и предки наши, небось, не удивлялись, встретив домового или самого черта - всяческую нежить.
Ване тут же захотелось выкатить-его на улицу и попробовать на ходу: быстрая-езда - это ведь очень приятно...
Ну, что ты тут скажешь... что неживое способно, как это теперь кибернетики говорят, проявлять себя, как "самоорганизующаяся система"? Какие-то предметы, значит, в Ваниной комнате "самоорганизовались" в систему, которую люди называют мотоциклом. А какая система?
Предметов в той комнате было столько, что даже клопы выжить там не могли, один только Ваня мог, - тьма систем могла быть в той комнате. И вот-эта тьма решила устроить борьбу за выживание путем самоорганизации и сжить со света Ваню. Она, эта тьма системная, решила соблазнить его возможностью движения путём использования не собственно человеческой силы...