Ванна

Шевцов Василий

С утра он нависает над Мариной:

– Что? Вчера? Случилось? – каждое слово клином врезается в самое ее тело с высоты его моральных позиций.

Марина лежит под одеялом притихшая, вся какая-то опустошенная, закутанная в собственную виноватость, с видом таким, словно у нее похмелье.

– Витя, пожалуйста, не кричи, меня сейчас каждый резкий звук ранит, – она говорит это так, как прежде, как шесть с хвостиком лет назад, когда они еще только начинали жить вместе, женственнейшим из своих голосов. – Поверь, мне очень плохо и очень стыдно…

– Так что же все-таки это было? – Виктор теряется, он почти готов зарыдать у нее на груди в экстазе примирения, но, в подробностях вспомнив ночные обстоятельства,

не дает себе воли, и еще украдкой поглядывает на часы: как бы не опоздать на работу, работа для него вдруг приобретает какую-то важность, то ли как подтверждение того, что не все потеряно и многое продолжает иметь смысл, то ли просто как временное укрытие от засасывающей воронки домашнего кошмара.

– Ну, так что же? – Виктор все же находит в себе силы для нового разгона. – Ты там наркотики принимаешь, клей нюхаешь? Я уже ничем другим не могу этого объяснить. Или это ванна на тебя так действует? Сколько ты вчера сидела? Два часа, три? Никакой организм такого не выдержит.

– Я ничего не нюхаю, естественно, – обиженно сникает Марина.– Вышла из ванной и споткнулась, о косяк ударилась... Ты не волнуйся, я сегодня останусь дома, я, конечно, не могу никуда так ехать. Подашь мне телефон?

В прихожей Виктор, тупо разглядывая подсохшие пятна крови, слушает, как Марина предупреждает начальство, что заболела и чтобы ее сегодня не ждали, неторопливо обувается.

– Может, раз уж дома, дойдешь до поликлиники? – спрашивает с порога, когда она кладет трубку.

– Посмотрим, – неопределенно произносит Марина.

Конечно, Виктор не рассчитывает, что она прямо сегодня же займется своим здоровьем, но ее решение остаться дома немного его успокаивает: может быть, и не развод, может быть, вечером им удастся до чего-то дотолковаться, потому что вчерашнее происшествие – это уже за гранью, и она это тоже понимает, тогда хорошо бы освободиться пораньше, тем более что дел особых никаких не намечалось – и он, проскучав на рабочем месте до трех, отпрашивается у начальника отдела. С улицы набирает Марину: та отвечает, что ждет, что рада, но хотя голос ее не выражает соответствующих эмоций, это все же его приободряет.

Когда, через час с небольшим, Виктор, уже нагруженный разными вкусностями, двумя бутылками спиртного (полусухое шампанское и коньяк) и с тремя розами в руке, звонит в дверь, никто не отвечает. Он недоуменно отпирает дверь своим ключом и еще с порога слышит доносящиеся из ванной бурно-сбивчивые рулады. Не разуваясь, ставит пакеты на пол и с букетом в руке заглядывает в открытую дверь: жена лежит в холмах пены и напевает какой-то старинный романс, что-то про темно-вишневую шаль, или ему только так кажется, потому что не разобрать ни слов, ни мелодии. Марина, заметив мужа, улыбается до ушей, и он, конечно, узнает эту идиотическую улыбку. На него вдруг нападает тоскливое равнодушие.

– Ты собираешься вылезать? – помертвевшим голосом спрашивает он после порядочно выдержанной паузы.

Марина не выходит из ванной ни через час, ни через два – Виктор и не настаивает, ему становится на все наплевать, и он потихоньку напивается, курит сигарету за сигаретой и смотрит в окно, на то, как под мелким дождиком девчонки лет тринадцати гоняют мяч на футбольной коробке. Покончив с коньяком, достает из морозилки заледеневшее шампанское и с горя даже несет бокал жене: примерно тот самый случай, когда хочется чокнуться хоть со статуей. Марина по-прежнему что-то мурлычет себе под нос, и, готовясь принять бокал, блаженно обводит расправленными ладонями пространство ванны:

– А я теперь здесь!

 

***

Виктор всегда подозревал в себе предрасположенность к алкоголизму и еще в студенческие годы давал зарок – ни за что не опохмеляться: пей сколько угодно, но на второй день к рюмке не притрагивайся, как бы ни было плохо,

как бы ни подначивали друзья-собутыльники. Рассол, кефир, томатный сок, клюквенный морс – все, что попадется под руку там, где застанет хмурое утро; только не клин клином. Однако сейчас он, проснувшись с гудящей головой, просит по телефону отгул и тащится за новой бутылкой. Вместо коньяка берет водку; не из метафизических, конечно, соображений, а из чисто экономических. Виктор уже догадывается, что выпивка ему теперь будет требоваться часто и помногу. Потому что настоящий ад – это не когда жена перестает тебя слышать, не когда она падает с ног, теряет разум или расшибается в кровь в прихожей; ад – это когда жена живет в ванне. Живет, то есть, в прямом смысле: спит, ест, справляет естественные потребности – и все это в лежаче-согнутом положении; лежачем, потому что встать на ноги она уже и не пытается, а согнутом, потому что малогабаритная чугунная ванна не позволяет ей растянуться в полный рост.

И не сказать, что такая неудобная жизнь как-то огорчает Марину – напротив, она круглосуточно, с короткими перерывами на сон, пребывает в приподнятом состоянии духа, можно сказать, в эйфории, так что Виктор часто просыпается среди ночи под ее плохо артикулированные мелодические импровизации, больше похожие на вопли глухонемой. Поначалу мысль прибегнуть к медицинской помощи еще тлеет у него где-то на задах сознания, но он глушит ее водкой и тогда проникается вдруг к жене то щемящей нежностью, но чаще – отвращением, кричит ей в мало что выражающее лицо: “Ты высосала мою жизнь!” или еще что-нибудь в этом роде. К тому моменту Марину многократно пытаются вызвонить с работы, выяснить, как и что и надолго ли у нее больничный, намекнуть, что без нее встали несколько проектов и если так продлится, то ей будут вынуждены искать замену – и поскольку Марина давно уже перестала заряжать свой мобильный, а к домашнему подходит только ее муж и лепечет что-то не слишком успокаивающее, то ее решают в одностороннем порядке уволить за прогулы.

У Виктора с работой тоже что-то не ладится, работа перестает быть спасением. Все мысли вращаются вокруг того, как бы кто не узнал, что происходит с Мариной, сохранение тайны становится идеей фикс: ему приходится брать на себя переговоры с Мариниными работодателями, пока те не замолкают, уклоняться от прямых ответов на вопросы тещи, которая удивлена, что вот уже столько времени не может поговорить с дочерью, и подозревает что-то (к счастью, она живет далеко, в Челябинске, и визита ее пока можно не ждать); разумеется, запланированное еще два месяца назад отмечание новоселья в узком дружеском кругу откладывается “до лучших времен”. “У нас тут сейчас бардак, вот сначала отремонтируемся”, – сдавленным голосом обещает Виктор.

И он пьет, привыкает просыпаться с похмелья, по привычке ездит на службу, но не может сосредоточиться на делах, с отсутствующим видом просиживает штаны, получает внушения от начальства, а финалом его типографской карьеры становится потеря важного заказа, после чего вопрос об увольнении встает ребром и решается полюбовно. И он снова пьет, уже не сдерживаемый никакой внешней дисциплиной, пьет, пока остаются деньги на карточке, варит пельмени или еще что-нибудь такое же простое, таскает Марине – в миске, как собаке, и она каждый раз этому рада, хотя качество пищи неуклонно снижается и под конец в дело идут уже какие-то отбросы. А когда наступают даты очередных платежей по кредиту, Виктору уже не до того, да и откуда возьмутся такие бешеные деньги – почти шестьдесят тысяч. Из банка до него пытаются дозвониться, но он, как и Марина, давно перестал заряжать мобильный и за стационарный телефон не вносил абонентскую плату, потому что кому чего от него может быть надо, а информационные письма о просрочке он даже не получает – просто не заглядывает в почтовый ящик.