Ваниль и шоколад

Модиньяни Ева

– Я бы предпочел, чтобы ты занялась Лукой. Присцилла не может забрать его из детского сада. Она не выходит из дома.

– Но я хочу повидать бабушку, – настаивала Лючия.

– Ты ее увидишь. А сейчас мне надо, чтобы ты занялась своим братом.

– Моими братьями. Даниэле попросил меня преподать ему краткий курс математики. Все это бесполезно, потому что он все равно ничего не понимает, но я ему обещала.

Андреа вернулся к постели Марии и сел. Она открыла глаза.

– Как ты, мамочка? – спросил он.

– Какое странное место! Где я? – снова спросила она.

– Ты в больнице. Ты сломала руку, и тебе наложили гипс, – терпеливо

напомнил Андреа. – Видишь?

– Да, да, вижу. А где твой отец?

– Папа умер.

– О, как мне жаль! А почему ты мне не сказал?

– Это случилось тридцать лет назад. Но ты не помнишь, верно?

– Вечно ты шутишь! Он поехал забрать Джемму. Теперь я вспомнила. Память моя то приходит, то уходит. Иногда я забываю очень важные вещи. Знаешь, когда Пьетро привезет девочку назад, нам надо поскорее выбираться отсюда, – и она беспокойно задвигалась в постели.

– Хорошо, мама, мы уедем отсюда, я тебе обещаю. Но сейчас ты должна успокоиться. Я же с тобой, – шептал ей сын.

Пришла медсестра, чтобы сменить капельницу. Потом появился врач и попросил Андреа выйти. Это был не тот врач, с которым он разговаривал два часа назад. Ждать пришлось долго, но в конце концов дверь открылась, и доктор подошел к нему.

– Как только освободится место в кардиологическом отделении, я переведу вашу мать туда, – сообщил он.

– Есть какие-то проблемы? Ваш коллега обещал мне выписать ее послезавтра, – сказал Андреа.

– Я видел кардиограмму синьоры и только что осмотрел ее саму. У нее тяжелая сердечная недостаточность. Я уже распорядился давать ей через капельницу диуретики и дигиталис.

– Доктор, скажите мне, она страдает?

– Не думаю. Она не жалуется.

– Моя мать никогда не жаловалась, – возразил Андреа. – Если она умирает, зачем ей наложили гипс?

– Чтобы снять боль. Успокойтесь. Мы ее полечим, посмотрим, как она реагирует на терапию, – с этими словами врач откланялся.

Андреа вернулся к постели матери. Остальные пациентки не обращали на них никакого внимания. Рядом с Марией лежала другая старушка с поднятыми вверх ногами на вытяжении: она дремала. Поодаль располагалась девица, замурованная в гипс по самую шею. На голове у нее были наушники, она слушала музыку. Четвертая женщина решала кроссворд.

– Приходил доктор, – сказала Мария, явно придя в себя и сознавая, где находится. – Такой внимательный!

Сегодня утром я вышла забрать свою пенсию, и у меня голова вдруг закружилась. Я упала, а очнулась уже здесь. А где Пенелопа?

– Она уехала на море на несколько дней. Хочешь, я ей позвоню? – предложил Андреа.

Он подумал, что болезнь матери – отличный предлог, чтобы убедить жену вернуться, но тут же устыдился своих мыслей.

– Нет, оставь ее в покое. Она еще со мной намучается, когда я вернусь домой, правда?

Марии очень хотелось услышать, что ее отпустят домой.

– Как только сделают все анализы, – пообещал ей сын.

– Загляни-ка в мою сумку, малыш. Там есть карамельки. Угощайся, – Мария опять заговорила с ним, как с маленьким.

Андреа нашел ее сумку в тумбочке у кровати и принялся перебирать содержимое. Он нашел кошелек с какой-то мелочью, пенсионную книжку, четки в филигранной серебряной шкатулке, удостоверение личности и белый конверт с фотографиями. Андреа начал перебирать их одну за другой. Он вновь увидел полуразрушенный дом, в котором жил до самой смерти отца, старенький «Форд», пару сеттеров, живших во дворе, отца и мать, позирующих перед входом

в гостиницу «Лидо» в Венеции, где они проводили медовый месяц. А потом увидел и себя, совсем маленького, на руках у бабушки Стеллы, а рядом Джакомо, которому было уже десять лет, и Джемму, корчившую смешные рожицы в объектив.

– Спой мне что-нибудь, – попросила Мария.

– Что? – смутился он.

– Какую-нибудь арию из тех, что любил твой отец.

И она сама тихонько запела «Холодную ручонку». [9] Андреа наклонил голову и закрыл лицо ладонями, не желая, чтобы мать видела, как он плачет.

ИСТОРИЯ АНДРЕА

1

Пьетро Донелли был великаном двухметрового роста, с широченными плечами и лицом до того красивым, благородным и кротким, что самый проницательный наблюдатель мог бы обмануться на его счет: на самом деле он был груб, порой жесток, хотя умел бывать и нежным. Безо всякой видимой причины он мог за один миг перейти от ребяческой веселости к ярости дикого зверя.

9

Ария Родольфо из оперы Пуччини «Богема».

Мария, жена Пьетро, любила его до безумия, терпела необъяснимые перепады его настроения, сносила бешеные вспышки его гнева как стихийное бедствие, а приступы нежности воспринимала как дар небес.

Дети не столько любили, сколько боялись отца. Когда он пытался играть с ними, они отступали и прятались. Андреа ненавидел Пьетро, особенно, когда тот у него на глазах обижал мать. В такие минуты он всей душой желал отцу смерти.

Однажды Пьетро, вернувшись домой с работы, задел ногой колесо велосипеда Марии, споткнулся и упал. Он обрушился на жену с проклятьями и пригрозил, что разобьет ей лицо, если она не будет держаться от него подальше, потом одной рукой подхватил велосипед, как детскую игрушку, и разбил его вдребезги о дерево. Войдя в дом, Пьетро завел проигрыватель, поставил на полную громкость пластинку со своей любимой «Богемой» и вышел во двор, чтобы умыться водой из колодца.

Голый до пояса, руками, похожими на лопаты, он обрушивал пригоршни ледяной воды себе на плечи, на грудь, на спину, а знаменитый Ди Стефано тем временем выводил «Холодную ручонку». Пьетро мылся и подпевал тенору без единой фальшивой ноты.

Фуль и Долли, пара сеттеров, живших во дворе, убежали в поле, не выдержав громкой музыки. Если бы Джемма была дома, она тоже убежала бы вместе с ними. Джемме было ненавистно все то, что любил отец: опера, вино, жареный гусь, охотничье ружье, кожаные сапоги, которые Пьетро не снимал даже в летнюю жару. Джемма, как, впрочем, и Андреа, да и Джакомо тоже, ненавидела своего отца. Только бабушка Стелла, его мать, и Мария, его жена, любили Пьетро. Но и они его боялись, как и все остальные.

– Зачем ты за него вышла? – спрашивала Джемма у матери.

– Он мне нравился. Он был красивый. Он все еще красив, – оправдывалась Мария.

– Но разве ты не видишь, какой он страшный? Косится на тебя, как сумасшедший.

– У него это временами бывает, потом проходит. Он не злой. Он просто чудной, вот и все. Будь он такой, как все, может, я и не вышла бы за него.

– Тогда не надо было рожать от него детей. Почему мы должны его терпеть, если он нравится только тебе одной? Это несправедливо.