Вандербуль бежит за горизонт
Шрифт:
— Люциндра тоже хочет стать доктором, — сказал он, прощаясь. — Ей это дело пойдет. Она очень добрая, хоть и делает вид.
Доктор выставил Вандербуля за дверь.
Когда ребята узнали, что ожог не такой безнадежный и рука будет цела, ушло чувство подавленности. Ребята возликовали. Они кружили вокруг Вандербуля, трогали его бесстрашную руку, заглядывали в глаза и были готовы поведать каждому встречному о мужестве и молчании.
Зависти
— Я думал, ты струсишь, — говорил Лешка, — гад буду, думал.
— И я думал, — бормотал Шурик.
— А я знала, что вытерпишь. Я всегда знала, — ликовала Люциндра. — Я еще тогда знала.
Генька шел впереди, рассекая прохожих.
Во дворе, развешенное на просушку, полоскалось белье. Всюду, где не было асфальта, малыши в ботах старательно ковыряли землю. Дворник Людмила Тарасовна читала роман-газету. Она сидела под своим окном на перевернутом ящике.
Вандербуль прошёл мимо нее. Обожженная рука держалась на марлевой петле, перекинутой через шею. Рука болела, но что значила эта боль?
Людмила Тарасовна закрыла роман-газету, скрутила ее тугой трубкой, но даже не заворчала, завороженная лицами Лешки-Хвальбы, Шурика-Простокваши, девчонки Люциндры и гордого Геньки. Они шли вокруг Вандербуля, как ликующие истребители вокруг рекордного корабля. Ей потребовалось какое-то время, чтобы прийти в себя. И она сказала одно только слово:
— Да-а…
Что это означало, никто не понял, но все почувствовали в этом слове что-то тоскливое и угрожающее.
Истосковавшиеся корабли
Вандербуль поднялся к себе на этаж. Ребята стояли рядом с ним, они были готовы принять на себя главный удар.
Мама открыла дверь и долго смотрела Вандербулю в глаза. Забинтованную руку она будто не замечала. Лицо ее было неподвижным. Только подбородок дрожал и подтягивался к нижней губе. Мама пропустила Вандербуля, перед ребятами она закрыла дверь и словно прищемила их радость.
В комнате у стола сидел старик Власенко. Перед ним лежал пакет с серебристой рыбой.
Вандербулю показалось, что больная рука оторвалась от туловища и бьется одна, горячая и беспомощная. Он вцепился в нее правой рукой и прижал к груди.
— Что это? — спросила мама измученным голосом.
— Обжег.
— Ну вот, — сказала мама, как о чем-то давно известном и все равно горьком.
Старик поспешно поднялся.
— Я теперь пойду, — сказал он с досадой. — Извините великодушно. Старый леший, или ты от старости умом помрачнел? — бормотал старик, расправляя в руках мятую кепку. — Рыбу вы все ж возьмите. Это же ж селедка дунайская, самая первейшая рыба. Поедите за ужином, или гости придут.
Он надел кепку. Вытер лицо платком. Кепка ему мешала, он сбил ее на
— Проводи меня, сиротинка, до остановки.
Мама хотела возразить, но подбородок у нее снова запрыгал и она промолчала.
Вандербуль бросился к двери. Он выбежал на лестницу, промчался мимо друзей, которые стояли в парадном, и остановился перед Людмилой Тарасовной — она преградила ему путь метлой.
Людмила Тарасовна спросила, словно клюнула в темя:
— Куда?
— А вам что? — закричал Вандербуль. — Что вы все лезете?
Сзади подошел старик. Крепко взял его за плечо.
— Давайте ругайте, — закричал Вандербуль. — Ну, наврал… Ну!
Старик вывел его на улицу.
Вандербуль смотрел на прохожих, но видел только серые пятна.
— Что ты сделал с рукой?
— Сунул в кипяток.
Старик прижал подбородок к ключице, отчего борода его вздыбилась.
— Сколько людей за вас жизнь отдали, а вам мало.
Старик пошел. Он даже не взглянул на Вандербуля, он глядел под ноги.
* * *
— Але, милиция? У нас убежал сын.
— Он ушел днем. А сейчас уже ночь.
— Откуда ж мы знаем куда? Я всех обзвонила.
— Да, да, он поспорил со мной. Вернее, не поспорил, просто нахамил.
— Нет, мы его никогда не бьем.
— Пожалуйста. Я на вас очень надеюсь. Я вас очень прошу.
— Я не плачу. Я просто всхлипнула.
— Спасибо.
— Светлая челка. Глаза темные, серые. Брюки джинсы — техасские штаны.
— Да нет же, не заграничные. Такие брюки продаются в наших магазинах. Они очень удобные для ребят, на них карманов полно.
— Зовут Василием. Фамилия Николаев.
— Вандербуль.
— Особые приметы? По-моему, никаких… У него забинтована левая рука.
— Не знаю. Кажется, обжег.
— Так случилось. Я была очень расстроена.
— Спасибо большое.
Во время этого телефонного разговора Вандербулев отец стоял у окна, смотрел в мокрую ночь. Он курил сигарету в комнате, хотя это было строжайше запрещено мамой. Когда мама положила трубку на аппарат, и аппарат коротко звякнул, отец загасил сигарету о подоконник. На белой краске возникло пятно. Вандербулева мама долго смотрела на это пятно и на раздавленную рваную сигарету. Отец смахнул окурок рукой, пепел сдул, пальцем потер пятно, но оно не исчезло.
— Вот так, — сказал Вандербулев отец. — Сказка такая есть. Может, слышала?.. В одном сказочном царстве жили люди, на нас похожие. Отличались они от нас только тем, что, например, уходя в баню, могли оставить дома свою совесть. Конечно, зачем носить совесть в баню? Если она чистая, ее мыть не нужно. Если запятнанная, то мылом и мочалкой эти пятна никак не выведешь. Они могли оставлять дома свой ум или красоту в зависимости от того, куда шли. Некоторые любили забывать дома честность и чувство долга.